Шрам

На стол был водружен старинный многорукий канделябр, комната ярко осветилась, сумерки сменились теперь уже вечером – и Солль сразу же позабыл о странном чувстве, навестившем его на стыке дня и темноты.

Той ночью он спал без сновидений.

Миновала еще неделя; город благополучно позабыл трагическое событие, связанное с именем Солля, и только собственная мать Эгерта не стала от этого ни веселее, ни разговорчивее. На могиле студента подрастала трава, на берегу Кавы оборудовалась новая арена для кабаньих боев, а капитан гуардов, он же муж прекрасной Дилии, объявил на построении о приближающихся учениях, высокопарно именуемых маневрами.

Маневры назначались каждый год и призваны были напомнить господам гуардам, что они не просто сборище гуляк и дуэлянтов, а воинское формирование. Эгерт Солль любил учения, где так естественно хвастать доблестью, и всегда радовался их приближению.

На этот раз он не обрадовался.

Рана на щеке к тому времени затянулась и почти не болела; слуга приноровился брить Солля с особой осторожностью – растительность на щеках и подбородке считалась несовместимыми с аристократическим происхождением, поэтому Эгерту ни на секунду не приходила мысль прикрыть отметину бородой.

Окружающие понемногу привыкали к его новому обличью, да и сам он думать забыл о ране – но с каждым новым днем странное беспокойство, поселившееся в его душе, все увереннее разрасталось, оборачиваясь смятением.

Днем он чувствовал себя сносно – но стоило сгуститься темноте, как безотчетная, из черных щелей выползающая тревога гнала его домой, и по приказу молодого хозяина слуга сносил в его комнату чуть не все свечи в доме.

И хоть комната Эгерта сияла огнями, как бальный зал, ему все равно временами мерещилось, что вепри на гобеленах поводят налитыми кровью глазами.

Однажды вечером он нашел средство борьбы со странной болезнью – велел слуге раньше времени приготовить постель и лег. Уснуть удалось не сразу, но Эгерт упорно не открывал зажмуренных глаз; наконец, он соскользнул в дрему, а потом и в сон.

Светлое небо, лучше бы ему всю ночь простоять в карауле.

В глухой предутренний час ему приснился сон. Ему и раньше являлись сны, простые, обыденные, более или менее приятные – женщины, лошади, знакомые, тараканы… Проснувшись, он забывал свой сон раньше, нежели успевал осознать, что именно снилось; на этот раз он вскочил среди ночи, мокрый, в облепившей тело сорочке, трясущийся, как щенок под ливнем.