Пандем

Витя смутился и отвел глаза:

– Так… Это ведь…

– Мне бояться нечего, – сказал Георгий сухо. – Каков он есть, так и называю.

– А вы говорили, он запретит в церковь ходить, – сказала Ивановна, старейшая прихожанка, никогда не пропускавшая воскресной службы еще при предшественнике Георгия, отце Петре. – А он и не запрещает.

Георгий вздохнул:

– А он хитрый, Ивановна. Запретил бы – люди и смекнули бы сразу… А так – нет.

Игорь, холоcтой мужик лет тридцати, как-то странно улыбнулся; Георгий давно научился читать на лицах это выражение.

Он рывком поднялся со скамейки, еще секунда – и он сорвется наконец, выплеснет…

Не сорвался.

– До свидания, Игорь. Здесь не место беседовать с этим…

– Я не нарочно, – сказал Игорь и отступил на шаг. – Но я собирался уже… До свидания, батюшка…

И поспешил к своему велосипеду, прислоненному к ограде. Вот ведь время, все и забыли уже, что это такое – приковывать велосипеды, прятать, сторожить…

Георгию расхотелось разговаривать.

– Ну, будьте здоровы, – он поднялся. – Что-то голова болит, пойду…

И тут же понял, что соврал и что его вранье так явно и заметно, как пляжный зонтик посреди голой пустыни.

– Прощайте, – сказал сухо и ушел, не озираясь. Его собственный велосипед ждал у заднего крыльца церкви.

«Георгий…»

«Молчи, сатана».

…Но кто же знал, что тот, о котором знали, что будет дана ему власть, – почему он явился так сильно, так подло, так страшно? Человек слаб… Когда Георгий видел свою мать, еще год назад парализованную, а теперь без устали копающуюся на огороде… Когда он слышал, как она поет (а она пела в молодости, у нее был сильный красивый голос, о котором любили вспоминать все деды в окрестных трех поселках), когда она с подружками, такими же пожилыми и здоровыми, шла погулять в лес, или танцевала на чьем-то семидесятилетии, или…

Человек слаб.

Лучше бы его мать тихо угасала, не в силах поднять руку?

Ох, этот был искушен. Он был богослов. Его хоть сегодня можно было брать преподавателем в семинарию. Да.