Метаморфозы. Тетралогия

Потянула еще несколько дней, но не потому, что в кассе, как обычно, не было билетов. И не потому, что мама все еще была в роддоме, а Валентин взял отпуск. Сашке важно было убедиться: она, хотя бы внешне, походит на человека. Без перьев и коросты. Без лишних суставов. Она прекрасно понимала правоту Стерха: маме, пережившей роды, не нужна дочь, покрытая чешуей.

Она вышла из общежития, когда только начало темнеть. Протащилась с чемоданом по Сакко и Ванцетти и на автобусной остановке увидела Егора.

Споткнулась и замедлила шаг.

Егор смотрел в сторону. Будто не видел ее. А может, в самом деле не видел; рядом на утоптанном снегу стояла большая спортивная сумка.

Сашка остановилась чуть в стороне. Она сама не знала, чего ей сильнее хочется – чтобы Егор заметил ее или чтобы тут не было никакого Егора.

Подошел автобус. Егор с сумкой вошел через переднюю дверь, Сашка с чемоданом – через заднюю. Прошлась кондукторша, проверяя билеты, щелкая компостером. Автобус тронулся.

Сашка смотрела в окно. Впереди, среди чужих шапок, лысин, капюшонов, светлел коротко стриженный затылок Егора.

Он так и не оглянулся за все время пути.

Автобус пришел на станцию. Сашке повезло: она почти сразу купила очень хороший билет, нижнее место в середине вагона. Открыт был станционный буфет, Сашка взяла два пирожка и теплый чай в пластиковом стаканчике. Села в зале ожидания и через окно увидела, как Егор, по-прежнему не оглядываясь, садится в электричку.

Она заставила себя доесть пирожки. Потом пошла в станционный сортир, мокрый, вонючий, закатала рукав и отодрала с локтя наклейку-рожицу – порядком покоробившуюся, зеленую, как трава.

И утопила в унитазе.

* * *

Ночью в поезде Сашке стало плохо. Знобило, тошнило; хватаясь на ходу за поручни, она пробралась в туалет, заперлась, и здесь, в крохотной вонючей комнатушке среди лязга и грохота, у нее прорезались крылья.

Было холодно. Из сточной дыры тянуло морозом. Сашка видела свое отражение одновременно в зеркале – и в темном окне.

Она сняла куртку. Стянула футболку. На покрытой мурашками спине судорожно подергивались два розовых, едва покрытых пухом крылышка. Поезд несся, как носятся в чистом поле ночные поезда.