Леон

– Какого рода конфликт произошел между вами и Ойгой Топотуном? – ровно спросил судья.

– На уроке он… обижал моего младшего брата. Пускал ему в спину детское проклятие «игла».

– За это вы решили проклясть его на смерть?

– Я не проклинал его. После уроков, свидетели точно описали, мы с моим старшим братом догнали Ойгу. Мы ударили его всего два раза.

– Он умер не от побоев.

– Я не проклинал его, – повторил я беспомощно.

– Вы сказали: «А что, если я тебя сейчас прокляну?»

– Я сказал. Но это была только угроза.

– Кулаком?

– Я был зол. Мне было обидно за брата. Его оставили после уроков. Я ударил Ойгу, но…

– Ваши пояснения приняты.

– Но я не убивал его!

– То есть вы отказываетесь признать вину.

– Я не убивал его.

– Пригласите свидетельницу Джану, – сказал судья, глядя мимо меня.

У меня помутилось в глазах.

Откуда-то из толпы вывели – почти вынесли – Толстую Джану, очень бледную и потому похожую на зефирное пирожное. Она прятала глаза и постоянно прикрывала ладонью рот.

Джану о чем-то спрашивали. Какую-то чушь: вроде того, как долго она замужем, и не против ли воли ее выдавали. Джана почти сразу начала реветь, и ее приходилось переспрашивать по несколько раз. Наконец, потеряв терпение, поднялся тот самый медико-магический эксперт, сухой старик, с которым я за всю жизнь не сказал и пары слов.

– Попрошу внимания! Согласно доносу, мы обыскали жилище вот этой женщины, Джаны, и нашли в нем пояс с ярко выраженными свойствами! Это заклятый пояс, и беременная женщина, однажды надев его, лишается ребенка!

Толпа загудела.

– На первом допросе Джана показала, что пояс сплел для нее Леон Надир… Так ли это?

Джана ревела, губы ее потеряли форму и не могли ни отрицать, ни подтверждать.

– Леон Надир, вы производили для Джаны пояс с подобными свойствами?

Хитро поставленный вопрос. Если бы он спросил, мой ли пояс в руках у судьи – уверенно бы ответил «нет».

Я промолчал. И мое молчание устроило медико-магического эксперта. Он кивнул и вернулся на свое место.

– Приговор будет оглашен в этом же зале, завтра, в десять утра! – сообщил судья.

Снова зашевелилась, загалдела публика. Я увидел, как стражники выводят Эда – тот совсем впал в отчаяние. Мои родители сидели по-прежнему неподвижно: мать, судя по лицу, ушла глубоко в себя, как улитка, забившаяся в ракушку.