Собственность Верховного бестиара

Не захотел ехать в столицу, потому что не хотел терять ни одной лишней секунды, которые мог провести в ее обществе. Несмотря на то, что Богдан действительно мало что помнил, он помнил любовь. Он ее чувствовал, впитал на уровне инстинктов. Он помнил свет матери и сильные руки отца. Он помнил, как они были семьей.

Потом… потом мать отравили.

Влюбленная в отца дура-служанка, которую тот приказал забить камнями. Вместе с матерью в нем умерла не только любовь. Вместе с матерью умерла и его человечность.

– Кавальер Велимирский! Сюда, пожалуйста!

Ректор кланялся так низко, что, казалось, вот-вот пробьет лбом пол. Про всех остальных и говорить нечего: они не поднимали глаз. К бегающим взглядам Богдан привык, как и к заискиванию, как и к преувеличенному почтению, за которым прячется страх. А вот к прямому, бьющему навылет столкновению с девчонкой, прилипшей к окну, оказался не готов.

Женщин в его жизни было много, если не сказать больше, к двадцати пяти годам он попробовал почти все из того, что принято именовать плотскими утехами.

Женское внимание стало обыденностью, ухищрения, изощренные ласки, все, на что они шли, чтобы задержаться в постели бестиара на подольше – тоже. Но эта… эта девочка смотрела иначе.

Не таясь, без наносного кокетства. Открыто и искренне, и удивительно, невыносимо светло. Глаза у нее были зеленые, колдовские, затягивающие. Он сам почти утонул в них, но это не было наваждением. Скорее, забытой легкостью из детства, когда в жаркий полуденный зной окунаешься в прозрачную на мелководье реку или в лесное озеро.

Короткое, ослепительно яркое ощущение пришло – и ушло.

Но сейчас, шагая среди суетящихся сопровождающих, Богдан не мог забыть ее взгляд. Эти глаза.

Он не мог забыть ее.

Впрочем, образ девушки стерся, стоило ему шагнуть из бесконечного, как казалось, изрезанного окнами коридора, на лестницу. Дверь перед ним открыли с поклоном: угрюмый старик, увешанный ключами, как деревенская лекарка пучками трав.

Ступени уводили вниз, под землю. Богдан замечал, как ежатся шагающие за ним, как переглядываются, пугливо – и отнюдь не только из-за него. Никто не хотел приближаться к нулевику. Никто не хотел смотреть на казнь.

Но обстоятельства требовали и сопровождения – по этикету, и присутствия в качестве свидетелей. Поэтому люди упрямо шагали вниз, в зыбкое марево чадящих факелов, которые, впрочем, не спасали от сырости и холода, пропитавших стены.