Цветок бархана

Найдет себе место по душе: благо, городов-жемчужин в Халифате немало, и станет жить.

С этими мыслями фата почти преодолела мраморную стену внутреннего двора, когда рука наставника резко сдернула ее вниз. Всего на миг стало больно, а еще – обидно. И… да, стыдно до невозможности.

– Если через минуту не окажешься в постели – дороги назад не будет!

Она осталась в ту ночь.

Вернулась в комнату вместе с Басей, плотно прикрыла за собой дверь и постаралась уснуть. А следующим утром все боялась взглянуть мухтараму в глаза: вдруг станет ругать при всех?

Но Дагман не вспомнил о ее выходке ни на следующий день, ни годом после.

– Не стоило оставлять тебя тогда, – лень в голосе мухтарама испугала Анису больше оголенного клинка. – С первого дня ты была проблемой. Жалким довеском, который приходилось тянуть, спасать. Тренировать наравне с мальчишками. И если бы тебе позволили уйти тогда…

Дагман плотоядно улыбнулся. Жадно облизал губы и с вызовом закончил:

– Все верно, нужно было отпустить.

…тот год Аниса тоже помнила. Он примирил ее с новой судьбой и позволил обжиться во Дворце. Отнял у нее отцовскую фамилию…

Ее приняли в постоянные ученики. Позволили называть себя прежним именем и выдали  взамен всего остального такую же форму, как у мальчишек: широкополую холщовую рубаху, никак не желавшую держаться на острых плечах, а еще – пару шаровар.

За следующие годы рубаха эта поистрепалась, а шаровары и того хуже – выцвели.  Однако фата к ним привыкла, и явно не желала менять. Только за нее и это решили, снова. И опять все изменилось всего за один день.

А ведь ей прежде не доводилось бывать во Дворце…

Золотые колонны сменялись золотыми же арками, а те плыли по стенам причудливым узором – тоже золотым. Помнится, фата даже подумала, уж не рябит ли у Великого Халифа в глазах от всей этой позолоты? Но черный его костюм, щедро расшитый сверкающей нитью, лучше прочего сообщил: не рябит.

Сам разговор она помнила плохо, а вот премерзкое чувство страха, отчего-то снова раскопошившееся в животе, – отлично.

В главном зале чадили благовония. Душистый аромат чароведского бадьяна мешался с горькой ноткой циннамона, и сквозь густое облако пахучего дыма пробивалось тренькание певчих птиц.

Ее колени давно затекли, голова плыла все сильнее, и голос мухтарама, казалось, раздавался издалека.