Ресторан «Испанский дворик»

А вдруг правда?

А о семье он подумал? О сыне, которому еще учить и учиться? О жене? Вон как она переживает!».

— Господи, — всплеснула я руками. — А ты врачей вызывала?

— Врачей? — Алина как-то странно на меня посмотрела. — Зачем врачей?

«Заболела, — подумала я. — От него заразилась».

Я инстинктивно отпрянула от подруги. Рука сама потянулась к ультрафиолетовой лампе, которую мы держим в кабинете и включаем в период эпидемии гриппа.

— Как зачем? Надо же что-то делать, — залепетала я, опасаясь, что бешенством можно заразиться и воздушно-капельным путем.

Не мог же Вадим ее укусить! Значит, только через воздух. — Уколы, таблетки. Ты ведь не дашь умереть Вадиму?

— Умереть? — Алина нахмурилась. Она явно не понимала, о чем я. — Это мне теперь кранты! Ему-то ничего, а мне хоть петлю на шею, — с надрывом сказала она.

Первым моим желанием было броситься ей на шею, успокоить, утешить, но я пересилила себя и осталась сидеть на своем рабочем месте, только лампу развернула так, чтобы ее ультрафиолетовый свет покрывал меня с ног до головы.

Я боялась заболеть. Ведь если я заражусь от Алины, то жизнь моих близких — Олега и Ани — тоже под угрозой.

— Слушай, а ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Алина, втягивая носом специфический запах, идущий от ультрафиолетовой лампы. — Не боишься сгореть?

Я давно ощущала легкое покалывание на коже, но выключать лампу не торопилась — лучше получить ожег, чем умереть от бешенства.

«А вдруг я уже больна? — меня словно ошпарило этой мыслью.

 — Ведь болезнь проявляется не сразу. Должен пройти какой-то инкубационный период от момента заражения до первых проявлений. Почему она спросила?»

— Почему ты спросила? — озвучила я свою мысль.

— У тебя правая щека свекольного цвета. Марина, не экономь на себе денег. Хочешь загореть, сходи в солярий. Или давай мотнем куда-нибудь к морю? — воодушевленно воскликнула Алина. — Потому как здесь жизни мне нет. Представляешь, Вадим мне сегодня сказал, что я в кулинарии полная бездарность? Пятнадцать лет ему на завтрак жарю яичницу, и пятнадцать лет он ее молча ел, а сегодня у него вдруг голос прорезался.

Яичница, видите ли, подгорела! И что с того? Она у меня пятнадцать лет горит. Ел же! И ничего, — повторила она.

Я с облегчением вздохнула и выключила лампу.

— А потом он спросил, что у нас будет на ужин. Никогда ведь не спрашивал. Что дашь, то и ест. Как теперь жить, не знаю. И мужа терять не хочется, но и жизни с таким привередой не мыслю.