Онтологически человек: Истинное желание

Даже воздух был такой же – разреженный, какой бывает на высоте, когда вдыхаешь полной грудью и все равно не можешь насытиться. На миг Лансу показалось, что он видит, как белые клубы расползаются, открывая внизу оскаленное ущелье. Он торопливо отвел взгляд.

Вдруг лодка содрогнулась, будто натолкнувшись на препятствие. Королева вздрогнула, будто очнувшись ото сна.

– Ага, – пробормотал Блейз. – Припыли, значит…

Он близоруко поморгал, вглядываясь в туман, положил весло на дно лодки и начал, неловко балансируя, продвигаться по носу дальше.

Лодка задрожала, Блейз взмахнул руками, Ланс рванулся было вперед, понимая уже, что не успеет – и тут из воздуха появилась крошечная белая ладонь и без всякого усилия поймала отшельника за шиворот.

– Приплыли, приплыли, – подтвердил звонкий голос из ниоткуда.

Ланс застыл. Облака под днищем стремительно расползались, открывая луга далеко внизу.

Блейз, покряхтывая, выпрямился и протянул ему руку. Ланс вцепился в нее, как во сне, и протянул другую Джиневре.

Их дернуло – и он не успел понять, как оказался на подоконнике. Лодка их была пришвартована к окну, высокому и узкому. Она покачивалась, как на невидимых волнах, но под ней ничего не было – только воздух, и синие, синие скалы и зеленые поля далеко внизу. Ланс спрыгнул на пол, повернулся, взял королеву за талию и поставил рядом с собой. На мгновение его окатил запах – теплый, едва слышный запах влажной ткани, на которой осели капли тумана, и кожи под ней.

Ланс торопливо сделал шаг в сторону и одернул куртку.

Мелькнул белый силуэт, и все поплыло. Ланс только успел понять, что это дану. Она была белая, белая – не как пена, или облако, или мрамор – как замочная скважина, сквозь которую бьет луч, замочная скважина в двери в никуда. Он не мог разглядеть ни ее фигуры, ни ее лица – он только знал, что это ее, ее одну он искал всегда, всегда, во всех, и если она прикажет ему – он не сможет ослушаться, и если он сделает еще шаг, и толкнет эту дверь, и она распахнется – то больше будет ни страдания, ни боли, только забвение и тишина, сладчайшая тишина.

Ланс понял это – и с ужасом рванулся назад, в себя обратно, туда, где были боль, и отчаяние, и одиночество – но они были, и чувствовать их означало быть, быть им самим.

Каким-то неведомым чувством он ощутил, что она улыбнулась – и мир сделался четким.

Перед ним стояла дану – белая, в белом, чем-то похожая на Деву Озера, и только. Больше не похожая на разрыв в мировой ткани.