Око за око

Не успев прикрыть дверь, Ефимов прямо-таки впихнул Ярослава в ближайшую каморку, где, как догадался Евсеев, обитала только одна служанка. Усадив Ярослава на лавку, Дмитрий с напряженным лицом замер у двери.

А сделал он это вовсе не напрасно: не успели оба друга отдышаться, как послышались чьи-то шаги, и на пороге появилась довольно милая девица. Не ожидая здесь кого-то встретить, она в испуге попыталась издать один из тех душераздирающих криков, на который наверняка бы сбежалась вся усадьба, во всяком случае, та половина, где проживала прислуга, точно.

По всей видимости, Димка хорошо знал норов всех служанок, оттого с проворностью, которой мог бы позавидовать любой дворовый мальчишка, крепко зажал девке рот.

– Тихо, Ульяна, не шуми, не черти щекочут, – привыкнув всегда подшучивать, попытался угомонить ее Дмитрий и отпустил, только когда девка пришла в себя.

– Ну и напугал же ты меня! – со все еще бьющимся сердцем, пытаясь не переходить на крик, воскликнула Ульяна и только тогда заметила, что в каморке они не одни.

– Слушай, Уленька, – поняв удивление девки, обратился к ней Ефимов, – помощь мне твоя нужна. Моему другу, Ярославу, – указывая на Евсеева, объяснял Димка, – нужно немного пожить где-то…

– И местом его приюта ты выбрал мою скромную каморку! – перебила его Ульяна, которая, похоже, была не в духе.

– Я всегда считал тебя девкой сметливой, да догадливой, – умасливая ее, сказал Димка.

– Уста-то у тебя медовые, да только нрав тяжелый! – вздохнула Ульяна.

– Если бы я в ней сомневался, то уж явно не стал бы селить Димку в столь близком от тебя соседстве, – оправдался Ефимов и со всей строгостью, на которую только был способен, добавил. – Хочешь ты этого или нет, но Ярослав будет здесь жить, и никто не должен об этом знать.

– Хорошо, – согласилась Ульяна. Была она чуть обижена, поскольку, никогда ранее не разговаривал с ней Димка подобным тоном.

– Приюти гостя, Ульяна, – словно не замечая ее последних слов, вновь приказал челядинке Дмитрий, – да не докучай сегодня расспросами. – На его лице застыло трудноописуемое выражение, видимо, созданное Ефимовым для придания своим словам большей значимости.