Соль. Судьба Первородной

Он любил начинать утро в тишине и одиночестве, но никак не под отвратное чавканье.

Недовольно сощурившись, он приоткрыл один глаз, чтобы собрать последние крохи душевного равновесия, когда увидел… его! Дед, забравшись с ногами на его рабочее кресло, умостил у себя на коленях не тарелку, а скорее таз, заполненный чем-то, похожим на червей в навозе, и склонившись над миской, прямо руками засовывал их в рот. Ну, наверное, в рот, ведь повязку старик так и не снял.

– Жрать хофу, – с набитым ртом, пробормотал он, – фил неф фепфеть! Фы ках? – поинтересовался старичок, даже не пытаясь осмотреть больного.

– Если я правильно понял, вы спрашиваете, как я себя чувствую?

Старик энергично покивал, но взгляда на Рэйна так и не поднял.

– Ну… я пока всё ещё не чувствую боли, – поделился он, – и я выспался, как это ни странно, – глубоко вздохнул он, опуская взгляд на свою грудь и руки, чтобы уже в следующий миг шокировано воззриться на Соль.

Там, где ещё вчера были сочащиеся сукровицей и гноем язвы, теперь была пусть и не ровная кожа, но покрытые тонкой кожицей болячки – но и это поражало.

– Как такое возможно? – пробормотал он, прекрасно помня, что ему сказали, когда стало известно, чем именно его отравили. Эти язвы не заживут, чтобы он ни делал, процесс гниения плоти необратим.

Старик, казалось, даже не услышал его, а продолжал с упоением поедать то, что и едой-то назвать было нельзя.

Через минут пять старичок сыто откинулся на спинку кресла и блаженно прикрыл глаза, предварительно смачно облизав пальцы… Ну, а что ещё, если под повязку он по очереди засунул обе руки, почавкал, и достал их уже совершенно чистыми.

– Мать моя женщина, – блаженно протянул он, – как же ж хорошо…

После протяжно вздохнул, выдохнул и… захрапел! Захрапел так, что даже повязка на его лице начала вздыматься в такт дыханию.

– Соль, – осторожно позвал он, но реакции так и не последовало.

Тогда Рэйн осторожно встал на ноги, наслаждаясь уже непривычным ощущением, что он может не боясь боли двигаться, и подошел к креслу, на котором ни о ком не заботясь особо, храпел старик. Он с интересом разглядывал тщедушное тело старца, думая о том, как должно быть ему непросто было всю жизнь с таким откровенно хрупким телосложением.