Тихий омут

Но несмотря на травму, она обладала удивительным обаянием и умением видеть радость в мелочах.

– Добрый день, Алексия, – я улыбнулась в ответ. – Разумеется, не против. Как ваше настроение?

– Слушала Раду о местных правителях, – сказала Алексия. – Несомненно, мой муж много знает об истории, но слушать утром научный доклад о династии Басарабов не так уж и романтично.

Губы Алекса дёрнулись едва уловимой усмешке.

– Вы знаете, что этот замок, – проговорил Раду Тома, обведя всех взглядом, – некогда принадлежал одному из валашских господарей, которые правили с начала четырнадцатого века вплоть до середины девятнадцатого, когда произошло соединение княжеств Валахии и Молдавии? А именно Владу Второму Дракуле.

Тома говорил с едва уловимым акцентом уроженца Восточной Европы. Я поймала себя на мысли, что профессор внушает мне скорее омерзение, чем уважение. Низенький, пухлый, с крупным носом и постоянно красным лицом, он напоминал на неопрятного торгаша с базара.

– О Господи! Раду! – воскликнула Алексия и демонстративно закатила глаза. – Пожалуйста, только не за столом. Давай на мгновение оставим разговоры о Дракулах и просто поедим.

Полерецкий хмыкнул и лукаво подмигнул мне.

Вкусная еда и разговоры ни о чём подействовали умиротворяюще. Вскоре я почувствовала, как утреннее уныние отступает. Мелькнула мысль, что прогуляться с Алексом не такая уж и плохая идея. В конце концов, если всё время лелеять душевные раны, то когда жить?

После обеда подали чай и десерт.

– Хороший коньяк похож на зрелую женщину, которая знает себе цену – такой же выдержанный и так же сильно горячит кровь, – блёклые глаза с тяжёлыми веками зажмурились, а на удивительно толстых губах заиграла удовлетворённая улыбка.

– Возможно, – задумчиво произнесла я, заглянув в чашку. – Вы говорили, что замок принадлежал отцу Влада Цепеша… Должно быть, отель окутан мистической историей.

Алексия с укором покосилась на меня, но промолчала.

– О, несомненно! – Тома бесшумно отхлебнул коньяк и открыл глаза. – Как и любой средневековый замок в Европе. Четырнадцатый – пятнадцатый века – самый расцвет инквизиции.