Дублер

Доценко рявкнул:

– Приготовились. Камера! Мотор!

Однако актер, бросив взгляд на часы, не выдал взор и заторопился.

– Пардоньте, девочки, за прерванный половой акт. У меня смена вышла. В театре ждут.

Шура и ассистент по актерам Даша застыли и перевели взгляд на Доценко. Актер принял как должное у костюмерши халат. Без всякого смущения, как взрослый сын, приехавший на каникулы в родительский дом, встал с кровати, показав молодой накачанный торс и мускулистые длинные ноги.

Ему подставили тапочки. Ассистент подсунула график.

– Завтра в восемь.

Актер развел руками:

– Завтра никак. Я говорил, у меня съемки у Микаелиди.

Ассистент Даша уткнулась в графики: как это она так косякнула? Актер прошаркал тапочками, обогнув кровать.

– Я побежал, Сергей Владимирович. До пятницы.

На стене календарь показывал вторник.

Режиссер откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Видимо, теперь он считал в обратном порядке от десяти до одного. День не задался.

Володька отодвинулся от камеры и обратился к осветителю Петьке:

– В Голливуде, я слышал, вообще запрещено сценаристов на съемки пускать.

Любые контакты жестко пресекаются. Я считаю, правильно. Да, Сергей Владимирович?

Режиссер не откликнулся. А Петька охотно подхватил:

– А слышал, как Кэмерон с Харви вообще подрались прямо на «Оскаре».

Оператор заинтересовался:

– И кто кого?

Доценко выдохнул, поднялся, растирая поясницу, проводил недобрым взглядом в спину сценаристку Григорьеву, которой продюсер что-то успокоительное шептала на ухо у столика с бойлером, а та все норовила вывернуться из ее заботливых рук и вернуться, возмущаясь в адрес Доценко.

Режиссер обрушился обратно на свой режиссерский стул, на котором так и значилось: «РЕЖИССЕР ДОЦЕНКО».

– Черт! Смена коту под хвост.

И крикнул:

– Давайте двадцать девятую, в той же локации.

Заботливо высыпав пакетики растворимого кофе в два пластиковых стаканчика с кипятком, Семагина отвела Григорьеву на безопасное расстояние, к широкому окну, за которым виднелись вывеска «СЪЕМОЧНЫЕ ПАВИЛЬОНЫ.

КИНОКОМПАНИЯ „АПРЕЛЬ“». Григорьева докурила сигарету, затушила в цветочный горшок, очевидно, давно служивший пепельницей, приняла в дрожащие руки стаканчик с коричневой бурдой. Тут, при ярком свете, бросилась в глаза разница между ухоженной румяной Семагиной и бледной Григорьевой с синевой под глазами и белыми обветренными губами, забывшими о помаде, кажется, насовсем.

Семагина, едва понюхав кофе, поставила в сторону.