Ричбич

И опять чихает, смеясь над своим контекстом.

Я плачу и киваю.

– Ух, ты! Что это у тебя? Татуля? – отстранившись, смотрит на меня Полторашка.

Я опять киваю:

– Решила сделать себе памятный подарок.

– Мне нравится, – она внимательно присматривается к раздраженной иглой коже на скуле, где тонким шрифтом красуется «baby girl».

– Правда? – уточняю я.

– Конечно! Ты моя девочка… – Полторашка крепко обнимает меня. – Еще что-нибудь?

Я качаю головой, всхлипнув от обиды, свободы и счастья.

– Тогда я должна тебе кое-в-чем признаться, – Полторашка виновато смотрит на меня.

– Историю про маму я уже слышала, – улыбаюсь я, но понимаю, здесь явно не до смеха.

ОН 1

Надо сменить рингтон с этого писклявого на «Раммштайн» или на «Полет шмеля» какой-нибудь…

Сложно угадать утреннее настроение. Хотя, что тут угадывать. Вид на Нижний Новгород из окна облезлой хрущевки Сормовского района ужасен под любую музыку в любое время. Хватаю мобильник: «ААА!» – безумная боль простреливает кисть.

– Ты чего шумишь? – в проеме комнаты появляется среднего роста сухопарый мужчина.

– А ты чего так рано встал, пап?

– Последнее время совсем не спится, – признается отец, присаживаясь рядом на диван.

– Препараты принимал?

– Принимал-принимал. Что у тебя с рукой?

– Как будто защемило.

– Перевяжи эластичным бинтом. И не нагружай, – пошлый контекст считывается по его ухмылке. – В аптечке есть. Завтракать будешь?

– Ес, – я улыбаюсь отцу, а самому хочется выть.

И не только из-за руки.

– Пойду лягу. Чего-то тяжело. Завтрак на столе, – папа кладет ладонь на мою голову, на миг прижимается к ней лбом, словно передавая мне немного своей заботы и тепла.

Отец был резан и не раз. Так сложилась его судьба. Началось, думаю, с перерезанной пуповины, потом резал вены от неразделенной любви, после налетел на нож в разборке с ворами , а затем его резали хирурги – опухоль. И теперь вот он снова оказался под ножом – новая онкология оказалось злее.

Так вот всю жизнь на острие. Оттого, думается, отец все особенно тонко чувствовал. Еще полгода назад этот старик с высушенным лицом выглядел иначе, подмигивал девятнадцатилетним девчонкам и давал фору всякому на любовном поприще. Но шесть месяцев изнуряющих операций, терапий и восстановления состарили его лет на тридцать. Некогда густая шевелюра поредела от химии и облучения. Психанув, недавно он состриг эти остатки до белого черепа. Кожа пожелтела.