Потерянные в лабиринте

Некий вечный Абсолют принимал настолько идеализированный облик, что это становилось не просто странным, но и в некотором смысле загадочным. Великие Истина и Справедливость, великие Любовь и Порядок – все это автоматически отделялось от человечества и приписывалось некоему неизвестному существу или существам.

Высшее существо (существа) само решало, когда и что делать, его (или их) действия и поступки нельзя было обсуждать, даже более того, сама попытка понять природу Бога и хоть как-то проанализировать, почему он сделал то или иное, считалась неимоверно грешным делом.

Более страшным помимо этого тотального преклонения перед Богом или богами было то, как религиозный человек относился к себе и к человечеству в целом. Автоматически, если все высшие качества приписывались неведомым богам, себе человечество оставляло только самое грешное и ничтожное. Правильно, если высокие качества, такие как истина, любовь, мир доводились до совершенства и приписывались некоему Абсолюту, то человечеству оставались только самые ничтожные и низменные качества – злость, ненависть, ревность, зависть и т.

Грешность и ничтожность человеческой природы признавалась всеми религиями в независимости от других разногласий. Путь общения с Богом или богами тоже был один – преклонение и почитание высших с одной стороны, покаяние и осознание собственной греховности низшими, с другой стороны.

Клеон, изучая огромное количество религий и религиозных учений, прекрасно понимал все существующие на первый взгляд непримиримые противоречия между ними. Но пытаясь выделить только общие принципы всех религий, Клеон также понимал, что в целом он прав в своих выводах относительно главного принципа.

Само религиозное мышление подразумевало выделение одной или нескольких фигур в высший ранг и приписывание им совершенно идеализированных качеств.

Следовательно, и жизненный путь человека в рамках любой религии сводился к тому, чтобы вечно каяться в своих грехах, признавать свое несовершенство и ничтожество, поклоняться неведомым высшим существам, и всю жизнь просить милости и прощения. При этом и речи быть не могло о том, чтобы приблизиться хоть немного к существам высшего порядка.