Лига мартинариев

– У меня нет доступа к файлам Лиги, шеф, – впервые Нартов употребил фамильярное «шеф», закрепляя свою победу, и Старик не попытался его одернуть.

– Пароль, – он на секунду запнулся, понимая, что обратной дороги уже не будет. – Пароль «мечта».

– Это что – название ресторана? – засмеялся Павел.

– Нет, просто мечта, самая обыкновенная.

19

Я ожидала в полукруглом больничном холле – в палате находился врач, и мне велено было обождать. Поверх блекло-голубой краски какой-то художник, потрясенный своим возвращением с того света, в благодарность расписал больничные коридоры и холлы многочисленными фресками.

Они, как кадры навсегда остановившегося кино, сменяли друг с друга, схожие и чем-то неуловимо разные – разводы темно-зеленого, коричневого, серого, с внезапным вкраплением голубого. Картины, обреченные на краткую, быстротечную жизнь, ибо к ним с потолка тянули хищные паучьи лапы глубокие трещины, и хрупкая штукатурка отслаивалась, там и здесь вспухая безобразными пузырями.

– Операция вряд ли вам поможет. Ну, разумеется, можете обратиться… нет, зачем же… – доносился из палаты Кентиса низкий женский голос.

Долетали лишь обрывки фраз, но мне показалось, что разговор идет не только неприятный, но и ненормальный. Я уже хотела войти, когда дверь отворилась, и из палаты вышла докторша в голубом халате, из-под которого виднелась длинная черная юбка и носки лакированных туфелек. Профиль женщины с орлиным носом и надменно изломленным ртом напоминал чеканку на медали.

Придерживая дверь в палату, она бросила небрежно через плечо:

– Вы привыкнете к своему безобразию. Так привыкнете, что не сможете от него отказаться.

– Почти привык, – отозвался Кентис.

Я вдруг представила себя несчастной лягушенцией, которую эта дама с удовольствием режет на куски для пользы науки, и невольно отступила, прижимая к груди букет слащаво-розовых роз. Но врачиха прошла мимо меня, как мимо пустого места.

– Сильнейшая энергопатия. Я должна была почувствовать.

Должна, – долетел до меня ожесточенный шепот.

Едва цоканье ее каблучков смолкло, как я бросилась в палату. Кентис сидел на постели и старательно изучал в зеркале свое отражение. Неделю я видела его в бинтах, сегодня их сняли, и открылись ярко-розовые шрамы, стягивающие некогда красивое лицо. Теперь оно сделалось столь безобразным, что показалось, будто Кентис надел плохо сшитую маску, чтобы позабавить окружающих очередной нелепой выходкой.