В объятиях города с белой стеной

– Паша! – настойчиво позвала его Елена. Он нехотя поднялся с её колен и сел рядом, грузно облокотившись о земельную стену.

– Очнулась.

– Мы что, в подвале?

– Да.

– Как ты узнал, что я там? —задала следующий вопрос Елена. Она всё ещё лежала и смотрела немигающим взглядом вверх на потолок.

– Утром, примерно пару дней назад, я услышал крики снаружи, и выглянул подслушать, что случилось, – начал рассказывать Паша, Елена никак не реагировала на его слова, он пожал плечами и продолжил:

– Я узнал твой голос, ты истошно вопила, чтоб тебя отпустили и что ты им верила.

– Но пришёл.

– Совесть мучать начала, и я все-таки решился.

– А раньше говорил, что любишь и что я смысл жизни, – не отводя глаз от потолка, сказала Елена.

– Раньше так и было, пока моя жизнь тоже не оказалась в опасности, – шёпотом произнёс Паша. – Ты голодная?

– Да.

Паша тяжело поднялся, и Елена первый раз взглянула на него.

Паша подошёл к лежащей рядом куче и взял пару картофелин, зажал их руками и послышался треск.

– Держи, – он кинул разломанную картошку на одеяла рядом с Еленой. – Другой еды нет, костёр сегодня жечь не буду, они явно настороже.

– Спасибо, – едва сказала Елена и жадно сгребла картофель. Привстав, она начала поглощать её с нереальной скоростью, не чувствуя вкуса гнили и затхлости, ей было все равно, она наконец-то что-то поела.

– Вода есть?

– Нет, я давлю сок картошки, а остатки съедаю.

– Ты выходишь наружу?

– Редко, точнее один раз. За тобой, – от Паши, которого раньше знала Елена, осталось только статная, но потрепанная, внешность. Его рубашка, некогда тщательно выглаженная и подобранная, в потных пятнах, грязи и плесени, джинсы затерлись и изодрались. А его идеально лежавшие волосы, скатались в один грязный колтун.

– Сколько ты тут сидишь?

– Не знаю, примерно пару недель, – ответил Паша, посмотрев на стену, где красовались кривые черточки, нарисованные от руки.

– Выбраться с территории не пробовал?

– Нет, я жду помощи.

– Чьей? – рассмеялась Елена.

– Тише, – пригрозил он и кинулся к люку послушать, нет ли кого поблизости.

– Да ты трус, оказывается!

– Ты не понимаешь, они же больные. Они не знают жалости.