Вертеп. Роман

Я всегда до мельчайших деталей вижу его лицо, его вечно мокрый и подтекающий нос. Но мой потрошитель не похож ни на кого из реальной жизни.

Потом рядом с ним внезапно оказывается другой и тоже злой мальчишка. Он помогает первому вытаскивать все, что еще осталось внутри меня. При этом ни боли, ни других ощущений у меня нет. Внутри я уже совсем полая, пустая. Единственное, что я еще могу – это хлопать одним левым глазом с густыми ресницами (правый давно не открывается) и со скрежетом произносить слово «мама».

Этот звук почему-то вызывает во мне беспредельный ужас. Оба мальчишки склоняются надо мной. Они продолжают смеяться и, отталкивая друг друга, нажимают на кнопочку, чтобы заставить меня вновь и вновь издавать этот скрежет.

Я понимаю, что если и эта кнопка сломается, они просто выбросят меня на помойку. Я страшно этого боюсь, потому что хотя и не вижу самой помойки, зато чувствую исходящую из нее вонь. И это так отвратительно, что я с огромным трудом выдавливаю из себя «Ма-ма… ма-ма…», лишь бы мальчишки окончательно не потеряли ко мне интерес.

И всегда на этом месте просыпаюсь в холодном поту. В ушах у меня еще несколько секунд продолжает звучать этот издаваемый мною металлический скрежещущий звук, и я никогда не могу удержаться от того, чтобы проверить, открывается ли мой правый глаз? Премиленький сон, что и говорить.

Этот чуть ли не еженощный кошмар проник и в мою реальную жизнь. Я все чаще вижу себя как бы со стороны – выпотрошенной и полой куклой, которую один злой мальчишка передает другому, а я механически повторяю вставленные в меня слова и стоны, позволяя им смеяться и даже издеваться над собой, лишь бы не надоесть им окончательно.

Единственное отличие сна от яви состоит в том, что во сне на мне, кажется, все-таки что-то надето, какие-то лоскутки, а в реальности вереница склоняющихся надо мной злых (впрочем, иногда и добрых) самцов видит меня голой. Голой и полой, ха-ха. И еще – в жизни я умею произносить не одно слово, а гораздо больше.

Вот и вся разница.

На самом деле, когда я пишу, что все эти непотребства проделывала в погоне за утраченными сексуальными ощущениями, то кривлю душой. Да, какое-то время мною двигала надежда на обретение чувственности. Но вскоре я поняла, что главным мотивом, определявшим мое поведение, стало доходящее до судорог презрение к себе. И чем ниже я падала, чем большие унижения испытывала, тем сильнее презирала и ненавидела себя и свое тело.