Неопалимая

Все, что ты можешь сейчас, это задержать меня, но что бы ты ни попыталась сделать, это причинит тебе такую же боль, как и мне…

Кинжал коснулся кожи – сверкающее, холодное жало. Восставший замер.

– Ты не сделаешь этого, – произнес он.

Я надавила. Кровь струйкой потекла по животу.

– Ты блефуешь.

Я изучала анатомию под руководством Серых Сестер и точно знала, под каким углом нужно направить лезвие, чтобы оно вошло между ребер прямо в сердце.

– Прекрати, – рявкнул Восставший, безуспешно пытаясь овладеть моей рукой.

 – Я сказал, хватит!

– Ты не овладеешь мной. – Голос едва ли напоминал человеческий. – Если мне придется лишить себя жизни, чтобы остановить тебя, я сделаю это.

– Слабоумная! Ты понятия не имеешь, что делаешь. Если ты умрешь, пока я в твоем теле, наши души переплетутся – ты будешь заперта вместе со мной в реликварии!

– Тогда мне тебя жаль, Восставший.

– Что? – прорычал он.

– Ты будешь заперт со мной навечно. И через несколько дней станешь умолять уничтожить реликвию, только чтобы избавиться от меня.

– Ты спятила! – завыл он.

И обрушился с новой яростью, но я знала, что победила. Поэтому держалась с мрачной решимостью, пока он бился против своей судьбы. Потом борьба сменилась бешеным царапаньем, скрежетом и бессловесными гневными воплями. И когда мое сознание померкло, я крепко ухватилась за Восставшего и забрала с собой в темноту.

Глава пять

Я сгорала от лихорадки. Была разделена на две половины, и обе пытались поглотить друг друга.

Я ворочалась в мокрых от пота простынях, видя над собой искаженные лица монахинь, а мое тело снова и снова удерживали их сковывающие руки. Молитвы жалили уши; ладан жег легкие, словно яд. Мне открывали рот, чтобы влить в горло горький сироп. После этого тело мое успокаивалось, и мысли странно метались взад и вперед.

Я любила монахинь, но в то же время презирала их. Было что-то ужасное в том, чтобы оказаться их пленницей. Они заперли бы меня в темном ящике и оставили там навсегда.

Иногда они даже молились о милости Госпожи, пока этим занимались. Жалкие монашки! Все, что меня волновало, это не возвращаться в ту коробку. Я бы сделала все, все что угодно…

– Я сделаю все, – стонала я вслух. – Пожалуйста…

Надо мной нависло лицо сестры Айрис. На лбу у нее был порез, что заставило меня вспомнить об осколках стекла, летящих в воздухе. Как давно это произошло? Порез уже затянулся и начал заживать.