Когда зацветет терновник

– Так и не смотри, – буркнула она в ответ, – надо больно.

Сразу спохватилась, вспомнив, что слух у элфие получше людского, а потом решила, ну и пусть слышит. Она его, считай, от смерти спасла, а он хоть бы спасибо сказал. Вон Верей суровый с виду, а гадостей не говорил, в доме разве, а в дороге – никогда. И их если рядом поставить, то ан’халте взрослым смотрелся, а этот – молодой парень не старше Гриня, да еще и гонорливый, будто девица из города. Что с ними со всеми стало? Пусть бы обошлось. И с Гринем, и с Вереем.

За этими мыслями Лорка быстренько разделась и прямо голышом в речку плюхнулась. Выскочила почти сразу, колотясь, обтерлась своей рубашкой и Стражеву сухую на себя натянула. Стыдобище – коленки видно, зато ткань плотная, хоть и тонкая, и к телу приятная и так же, как поддоспешник, травой свежей пахнет. Оттерла, как могла, песком и руками свои рубашку с сарафаном, отжала и на камушке разложила.

Солнце поднялось и стало тепло. Хотелось есть, и чтоб унять разошедшийся живот, Лорка напилась из речки. Вода была вкусная и немного язык щипала, как кровь элфие… Щеки тут же вспыхнули, и вспомнились гладкие губы и кожа, что шелк, под рукой, и холодные наглые глаза, голубые с зеленоватой искрой. Вот как сейчас.

Страж молча стоял в десяти шагах. Захотелось сразу коленки прикрыть и сбежать подальше. Особенно когда подошел и сунул ей в руки кулек из широкого травяного листа, а сам к камню, где лежал сарафан придвинулся. Шевельнулись губы, и Лорка увидела, как мокрая ткань светлеет, высыхая. Ух ты! Вот так чудо!

– Ешь, – приказал он, – одевайся и пойдем.

В листе оказались белые сладкие корни. А сарафан Лорка натянула прямо поверх Стражевой рубашки, потому что ее рубашку элфие не отдал. Когтистой перчаткой на бинты распустил и сочащийся сукровицей бок себе перевязал.

Через лучину или две, Лорка не могла точно сказать, он прошли границу. Или раздел, какой у тени со светом бывает. В ушах прижало и отпустило. Лорка вскинула глаза – все вокруг: редкий лес, кусты и камни, трава и выглядывающие несмело головки цветов – сделалось другим, словно красок плеснули. Даже небо было ярче, не блекловатая выгоревшая летняя голубизна, а отчаянная весенняя синь.