Толчки

Так вот о чем они разговаривали с Дашей утром…

– Ты же у нас стихотворец, – и он, не выдержав, прыснул.

Изнутри меня разрывало. Разрывало чувство обиды и стыда. И злости. Злости не на Дениса, не на Дашу, а на себя самого. Злости за то, что за все свои прожитые на свете годы не научился разбираться в людях, что не научился судить о человеке не по внешности. А тем временем Денис, просмеявшись, краем глаза я увидел, что на нас глазеют уже несколько человек, продолжал:

– Как там у тебя было?

И он начал цитировать мой стишок:

– Твои глаза, как свет луны

Они так красотой полны

Очарованьем снабжены

Не зря они тебе даны!

Он произносил это с интонацией ветерана диспетчерской службы, чей голос к старости стал надтреснутым и слабым.

– Рудольф Иннокентиевич, – вдруг крикнула Даша, перекрывая голосом всеобщий смех. – А какой это размер?

Я не видел их. Я положил правую руку на парту, а на нее опустил голову, не открывая глаз. В таком положении я их и слушал. Несколько секунд Рудольф Иннокентиевич не отвечал, потом сказал:

– Судя по тому, что я услышал, это ямб. Да, точно ямб. Денис, ты сам это написал?

Взрыв смеха.

– Нет, конечно!

Вздох облегчения.

– Очень хорошо, а то я уж испугался.

Новый взрыв смеха.

– Если ты начал писать стихи, то небо должно скоро не землю упасть!

Теперь засмеялся не только Денис.

– А если серьезно, чьё творение это было?

– А вон, его.

Я почувствовал, как на меня уставились все, кто был тогда в классе. Это продолжалось где-то с полминуты, потом, в тишине, прозвучал голос Рудольфа Иннокентиевича:

– Денис, это подло…

– А что я? – взвился Денис. – Это вон, она…

Послышался глухой удар.

После этого воцарилось молчание.

Оно продолжалось, казалось, целую вечность. Тогда я не выдержал. Я поднял голову, не обращая внимания ни на кого, быстро сложил все вещи в сумку и выбежал из класса. В след мне донеслись слова Даши: «Ой, ой, ой, Вы только посмотрите – наша королева плачет!». Но этот крик потонул в реве звонка, призывающего всех идти на урок.

***

Надо смотреть еще раньше.