Толчки

Меня ужасно бесила его манера, когда он услышит шутку, сначала посмотреть, не засмеялся ли ближний, и только если рассмеялся тот, посмеяться самому.

– Ты как? – спросил он, заглядывая в глаза.

Впереди сидящий парень обернулся. Это был Паша Новиков. Паша принадлежал к тому типу людей, что никогда не возьмут на себя инициативу, а если ответственность за что-то на них возложат обстоятельства, то будет пытаться ее скинуть. Паша, как и многие в этом мире, принадлежал к, так называемой, «серой массе», а такие люди способны быть только тем, кто наблюдает, а не за кем наблюдают.

– Нормально, – сухо ответил я.

– Точно?

Мысленно я расчленил Марка за его деланное участие и показушное желание помочь. Справившись с собой, я ответил:

– Абсолютно. Со мной все прекрасно, – последнее слово я произнес с нажимом, давая понять Марку, что ему пора уходить.

Он пожал плечами:

– Ну ладно.

И ретировался со скоростью пули.

Первым уроком у нас была физика. Вела ее ветеран педагогического ремесла Раиса Федоровна Зойц, немка по происхождению, про которую шутили, что ей «целовал ручку еще лично Эйнштейн».

В тот день я ничего из уроков не подготовил. Если бы меня спросили: «А почему?» я бы, наверное, ничего не ответил. На этот вопрос ответа у меня не было. Весь вчерашний день я провел, репетируя панихиду по самому себе и грезя о загробной жизни. Я еще не оправился от того, что было позавчера и тут грянуло вчерашнее. Два сильных моральных потрясения за два дня совершенно выбили меня из колеи. Об уроках тогда я даже думать не мог.

Как только Раиса Федоровна вошла в класс, все вскочили и встали по струнке. На ее уроках всегда была железная дисциплина. Она оглядела нас и сделала знак ручкой, означающий, что всем можно сесть. Затем она посмотрела на меня и указала своим худым длинным пальцем сначала на меня, потом на доску, а сама села за свой стол. Я, чувствуя на себе взгляды абсолютно всех, как и на кануне, вышел к доске. Чувство дежа вю не покидало меня. Когда я встал у доски она сказала:

– Хасскажи нам пхо изохохные пхоцессы.

Ученики, между собой, прозвали ее картавость «немецким акцентом».

– Не помню, – ответил я вслух.

А про себя добавил: «Майн фюрер». Немецкого у нас в школе не было, но фразы типа «Хенде хох» были вшиты у нас на генетическом уровне.

– Это пхескохбно.

Несколько человек прыснули. Хоть у нее на уроках и была железная дисциплина, это не мешало ученикам тихо над ней подтрунивать. К ее акценту невозможно было привыкнуть.