Интенция 2. Опутанный неизбежностью

Ты уверена, что не сможешь подождать хотя бы пару дней?

– Амелия, я не могу, я хочу увидеть сына!

Ученица и наставник переглянулись. Никто из них не желал продлевать страдания этой женщины.

– Хорошо, завтра проведаем Алана. Только, пожалуйста, не расстраивай его. Ему и так нелегко пришлось.

– Да что ты, как я могу? Ты же знаешь меня.

– Тут дело не только в вас, у него самого непростой характер. Иногда он может быть очень несдержанным, – улыбнулась Амелия.

Глаза Руфи наполнились радостным предвкушением.

– Ну да, в моей памяти он до сих пор маленький мальчик, который ластился ко мне. Он ведь уже вырос во взрослого мужчину. А если он не захочет со мной общаться?

«Страх и тревога, пожалуйста, успокойтесь», – просигналила Тарья.

– Не изводи себя, все будет как будет, – с надеждой в голосе произнес Томас, – не бывает таких детей, которые бы не любили своих родителей.

Амелия и Томас проводили Руфь до ее дома. По дороге им то и дело приходилось ее успокаивать.

Глава 5.

Реан проснулся довольно рано, когда часы показывали половину девятого. Для лечения нужно было три раза в день восстанавливаться за КВЧ-аппаратом. Вчера перед сном Реан уже проходил эту процедуру. Как только он уселся в кресло, аппарат напротив тут же включился. Спустя несколько секунд из него полились лучи. Кожу грело так, будто он сидел под солнцем, только тепло проникало глубже. Реан еще вчера заметил, что для разных частей тела используются лучи определенных цветов.

– Мистер Петерсон, вы голодны?

– Да, Тарья.

– Для вас завтрак уже готов.

В комнату влетел дрон с подносом еды, на котором были каша с фруктами и два напитка из ягод. Реан торопливо подкрепился и собрался уходить, как в комнате что-то запикало.

– Пожалуйста, ответьте, с вами хочет связаться Роуз Управляющая Временем.

Реан послушался и надел ментум на голову. Перед ним появилось изображение женщины, на вид довольно добродушной. Реану было сложно определить ее возраст, как и всех остальных жителей Селектиона. Голос женщины выдавал мудрую зрелость, свойственную людям пятидесяти лет, но по лицу ей можно было дать лет тридцать.