Черная шаль

Вишан включил мощный ручной фонарь и в снопе жёлтого света семицветными радугами заискрились грани крупных прозрачных кристаллов, сваленных беспорядочными кучами и немного напомнивших глупой Шите мармеладки; зазолотились сложные узоры на скибках тяжёлой, явно очень дорогой, ткани, лежавшей вперемежку с радужными кристаллами; засеребрились чудного вида литые металлические кувшины, тазы и кубки; сверкнул настоящим чистым тяжелым серебром увесистый метровый жезл, инкрустированный по всей длине филигранными резными узорами, увенчанный рогатой головой не-то козла, не-то мифического фавна, искусно отлитой до самых мельчайших деталей, включая зрачки в глубине больших выразительных глаз и распахнутую в циничной усмешке зубастую пасть, откуда насмешливо или, напротив, угрожающе, высовывался длиный раздвоеный язык.

Но специально никто из цыган не задержал удивленного взгляда на выдающемся произведении ювелирного литья неизвестного мастера, так как навалено было в гробу ещё много всевозможного сверкающего, яркого и пёстрого барахла, отчего у всех троих зарябило в глазах и помутнело в мозгах. Присутствие и необычный вид богато обряженного покойника нисколько не смутил отважных гробокопателей.

В течение часа содержимое черного гроба без остатка было перегружено в громадные полосатые мешки, сшитые из ворованных простыней, и далее перенесено в поджидавший грабителей джип «Ниссан», за рулем которого сидел родной брат Вишана, Мишта, вооруженный автоматом Калашникова.

Когда, кроме покойника, в гробу ничего не осталось, тяжело дышавшие Вишан, Дюфиня и Шита, минуту посовещавшись у края могилы, решили снять и одежду, обряжавшую покойного. Уж слишком красиво и качественно она смотрелась, и со стороны практичных Вишана и Шиты оказалось бы непростительной глупостью оставить столь добротные вещи бесполезно гнить в этом дурацком просторном гробу, наполненном домашней теплотой и уютом.

Плечи и грудь покойного укутывало пушистое покрывало, словно подернутое дымкой нежно-бирюзового сияния, смутно напомнившим вконец огрубевшим за долгие прожитые годы цыганам о девственно чистых, омытых искренней добротой и любовью гуманистических идеалах, давным-давно забытых в бесконечно далекой юности.

– Эту шаль меньше чем за пятьсот кусков я не продам! – твердо заявила, совсем ошалевшая от обилия свалившихся на нее из вскрытого гроба богатств, Шита.