Командарм

Может быть. Но факт, интересная женщина, несмотря ни на что… А в Париже, осенью тринадцатого…

Кравцов вспомнил красавицу в шелковом платье цвета спелых абрикосов, жемчужную улыбку, высокую грудь…

«Она? – думал Кравцов, идя по улице вслед за женщиной. – Здесь, в Москве, в двадцать первом году? Но я тоже вроде бы мертвый, а ничего. Жив и почти здоров, на свиданье вот иду…»

…Сидели в «Ротонде» или «Доме»… Монмартр… фиолетовый город за оконными стеклами… За столиком трое: Кравцов, Саша Архипенко, уже успевший сделать себе имя выставками в салоне Независимых, и незнакомый молодой художник…

«Сутин, кажется… Исаак или Хаим… Что-то такое…»

…Крутнулся поставленный «на попа» барабан вращающейся двери…

«Русская рулетка», – подумал Кравцов.

И в зал кафе вошла женщина, исполненная странной, опасной красоты и грации. Ее сопровождал высокий смуглый мужчина. Волосы у него были такие же черные, как у нее, но тип красивого лица совсем другой…

– Знаешь, кто это? – спросил Архипенко.

 – Это Мария Музель – отчаянная анархистка. Говорят, в России ее приговорили к бессрочной каторге, а она подняла восстание в Нерчинске и бежала через Китай или Японию в Америку. Представляешь? Тут все сейчас от нее с ума сходят.

– Она красавица, – выдохнул Сутин.

– Она бомбистка, Хаим. – Покачал головой Архипенко.

«Точно! – вспомнил Кравцов сейчас. – Того художника звали Хаим, и он тоже был родом с Украины…»

– …Бомбистка? – удивился тогда Кравцов.

 – Ты уверен, что именно анархистка? Может быть, все же социалистка? У нее вполне эсеровский тип. А кто это с ней?

– Модильяни, – сказал Архипенко. – Амадео. Он, наверное, самый талантливый из нас…

«Мария… Маша… Ш!»

Их роман был столь же бурным, сколь коротким. Как схватка, как встречный бой. Встретились внезапно, ударились друг о друга, как волна о борт корабля. Волной в данном случае стал он, кораблем – она. Пришла, разрезала острым форштевнем «девятый вал» его почти юношеской страсти и ушла в неведомое.

«Мария… Маша… Маруся…»

Снова встретились в восемнадцатом. Он изменился, она тоже. Нет, красота не поблекла, но женщина стала старше, на лоб легли морщины забот, и пила она тогда, кажется, больше, чем следует. Кто-то потом удивлялся, и что, мол, вы все в ней нашли? Уродка. Гермафродит! Но это неправда! Вовсе нет! А потом был девятнадцатый, деникинское наступление, и бледный, измотанный до последней возможности Нестор.