Временные трудности 2

Сталин понял его правильно, и ухмыльнувшись посмотрел на Юлю.

– Значит, товарищ Хрущев опять вернулся к доллару?

– Так точно. Егор правильно рассказывает. Реформы Хрущева впоследствии девальвируют рубль и вернут привязку к доллару.

– Что ещё сделал товарищ Хрущев?

– Военная реформа оставила без работы очень много профессиональных солдат, пострадала авиация и океанский флот. Сельскохозяйственная реформа привела к дефициту хлеба, закупкам зерна за рубежом и уничтожению поголовья скота. Он разорвал дружеские отношения с Китаем.

И мне кажется, что именно при его правлении расцвела партийно-чиновничья номенклатура, а сами принципы социалистического строя были нарушены.

– Ну, а что полезного он сделал? – продолжал допытываться Сталин.

– Он не начал войну с использованием оружия массового поражения с США и подписал договор о запрете любых видов испытаний подобного оружия. Жилищное строительство шло очень хорошими темпами. Квартиры были маленькие и неудобные, но зато отдельные.

Пенсионная реформа тоже удачной получилась. На пенсию можно было прожить, – Юля замолчала и задумалась.

– Ещё он осваивал целину и сажал кукурузу. И, кажется, при нем отменили крепостное право в колхозах, – пришел ей на выручку Егор и тут же прикусил язык.

Но уже было поздно. Сталин смерил его тяжелым немигающим взглядом и от этого взгляда ощутимо повеяло угрозой.

– Вы ошибаетесь, товарищ Иванов. Крепостное право отменили гораздо раньше. И неправильно сравнивать советского колхозника с крепостным крестьянином.

– Так точно. Виноват. Я хотел сказать… – сбивчиво начал Егор, но Сталин прервал его взмахом руки.

– Не нужно оправдываться. Я вас слышал и прекрасно понял, что вы хотели сказать.

Егор осознал, что его дальнейшая судьба только что была решена. После такого – окончательно и бесповоротно. Тут расстреливали и за меньшее. Волнение, заставляющее его сердце бешено колотиться, прошло. Его сменило какое-то странное чувство безнадежной апатии. Нужно было как-то спасать себя.

Хотя бы попытаться. Шансы конечно невелики, но терять ему, похоже, было уже нечего…

– Разрешите, товарищ Сталин?

Вождь взглянул на него явно неодобрительно, но все же кивнул.

И Егор начал говорить, поначалу робея и пытаясь подбирать слова, но незаметно для себя увлекся, и уже говорил, не особенно задумываясь над последствиями. Эта злосчастная оговорка стала для него каким-то спусковым крючком или перегоревшим предохранителем.