Подари мне огня

– Гер, так это ты меня учишь плохо. Я сколько раз тебя просил об индивидуальном мастер-классе? Правда, я боюсь нарциссизмом заразиться и самолюбованием, но так уж и быть, я готов рискнуть.

Он оторвал довольный взгляд от мониторов.

– Денег не хватит на индивидуалку, сначала заработай!

Я закатил глаза. Ну да, ну да, круче нас только вареные яйца. Тем временем Гера счел, что я на сегодня достаточно унижен.

– Что хотел-то? Опять новые протоколы безопасности глянуть? Или, может, организовать вообще ведение? Я много раз тебе предлагал.

Я отрицательно покачал головой. Пока я справляюсь, пускать Освальда внутрь фирмы не хотелось: такие решения принимать без Макса не стоит. Хотя я бы и не был против.

– Гера, этот вопрос надо решать с Максом.

Я всегда адекватно оценивал свои возможности. Поэтому понимал, что работа с таким профессионалом, тем более, на мой взгляд, заслуживающим доверия, была бы только кстати.

Освальд пожал плечами.

– Тогда что же, мой нерешительный друг, привело тебя в обитель мою?

Понятно, настроение у него хорошее.

– Девицу одну вредную пробить мне надо. А то общественная помойка мне кукиш с маслом показала.

Он улыбнулся.

– Кукиши – это хорошо, кукиши я люблю! Что же за сударыня такая оказалась тебе неподвластна?

– Иванова Мария Сергеевна. 25 лет.

И я протянул ему флешку с данными.

Гера вставил ее, и несколько минут его пальцы бегали по двум клавиатурам. Сначала его лицо выражало полнейшую расслабленность, затем – удивление, еще через пять минут – легкое раздражение.

Я напрягся. Что же такое, Маша, ты скрываешь, что даже наш мистер «Все знаю, все могу» сейчас хмурится и тратит на тебя драгоценное время.

Спустя еще десять минут я понял, что дело дрянь. Гера откинулся в кресле и посмотрел на меня, словно я стал забавным комариком – надоедливым, но интересным.

– Олежек, вот умеешь же ты находить себе приключений на одно место.

Я буркнул:

– По делу.

Но, очевидно, мое лицо сказало ему больше, так как Освальд усмехнулся:

– Но и засадить ты бы был ей не против? Интересная ситуация. И еще больше интересно, что пока я тебе ничего не смогу сказать о ней, кроме того, что нарыл ты сам. Неделя, Олежек, неделя.

Я удивленно уставился на него. Какая неделя? Для Германа это звучит примерно как «вся жизнь позади, раз, два и умри».