Шесть, шесть, шесть…

Знаете, сколько раз он судился из-за своих клубов?

Шла первая декада мая, воздух в городе был еще свежий и холодный, деревья только покрылись клейкой прозрачной листвой, а проезжающие машины были украшены георгиевскими ленточками. Семья Коваленко зашла в ближайшее кафе и просидела там до закрытия, вспоминая то далекое и, как теперь казалось, безоблачное время, когда была жива мать, и они вчетвером кочевали из одного военного городка в другой. Под конец обоих мужчин изрядно развезло. Старший Коваленко стал непонятно и невнятно говорить о том, что время еще есть, что они еще отыграются и умоют Вадима Линкевича и его пассию, что какая-то закономерность существует, и что он ее уже вычислил, а ушедший в свои печальные мысли Егор молчал и согласно кивал в ответ головой.

В результате Ольге пришлось взять такси и развезти обоих мужчин по домам.

Как и предполагал Коваленко-старший, городской суд ни в одном пункте не изменил решение районного. Сразу же после короткого, буквально пятиминутного заседания, к Егору, помахивая копией судебного вердикта, подошла ехидно ухмыляющаяся Магда Делоне.

– Ну что, должничок, добровольно расплатишься, или будем заводить исполнительное производство?

– Да пошла ты…

– Ну, тогда жди судебных приставов, – Магда развернулась и подиумной, от бедра походкой направилась к выходу.

«Чтоб ты споткнулась», – подумал Егор, но желание не материализовалось, и удачливая содержанка вышла из зала с гордо поднятой головой.

На рассмотрение Егоровой апелляции старший Коваленко не пришел.

К домашнему телефону он не подходил, а мобильный постоянно находился вне зоны доступа. Когда Егору все же удалось дозвониться, отец только поинтересовался, какого числа он собирается переезжать к нему и тут же отключил трубку. А через пару дней на рассвете первого июля Егора разбудил телефонный звонок.

– Здравствуй, сын, – отчужденно и глухо прозвучал в трубке голос отца.

– Доброе утро, – рассеянно-сонно ответил Егор.

– Никакое оно на хрен не доброе. Ты меня извини, но я проиграл все что мог, – ум, честь, совесть и квартиру.

Извини, что я прощаюсь в таком состоянии, но по-трезвому у меня язык не повернется с тобой говорить.

Судя, по невнятной дикции старший Коваленко был изрядно пьян. Утренняя дремота слетела с Егора вместе с одеялом, и он торопливо распахнул дверцы платяного шкафа.

– Отец, ты чего?! Я сейчас приеду!

– Поздно, сынок, поздно. Да и приезжать тебе больше некуда. Извини, но я тебя очень сильно подставил.