Учитель музыки

– Вот как… – она смотрела на него с растерянным недоумением.

– Простите меня, – повторил он. – Я понимаю, что вы огорчены, но… так сложились обстоятельства.

– Ничего, ничего, я понимаю, – кивнула девушка, поворачиваясь уходить. И уже на первой ступеньке остановилась: – Я разучила увертюру. Вы зададите мне что-нибудь ещё?

– Увертюру? – Эриксон уже намеревался закрыть дверь, и теперь замер от неожиданности.

– Да, вы задавали. Из до-минорной сюиты.

– Ну да, конечно, – кивнул он. – Кхм… Ну что ж, замечательно.

Я ничего не буду вам задавать, милая Адель. Устройте себе выходной, отдохните – хорошенько отдохните от музыки. Ну, на крайний случай погоняйте гаммы.

– Что?

По её удивлённому взгляду он понял, что ляпнул что-то не то.

– Простите, дорогая, я что-то совсем плохо себя чувствую, – смутился Эриксон. – Простите.

И скрылся в прихожей. Закрыл дверь, припал к ней, упёрся лбом в прохладное дерево, вздохнул.

«Что происходит вообще? – думал он. – Я что, учитель игры на флейте? Я что, Скуле? А кто тогда Витлав Эриксон? Эта девочка тоже назвала меня Скуле.

Меня кто-то разыгрывает? Но кто и зачем? Клянусь, я никогда в жизни не видел ни эту Адель, ни сумасшедшую Бернике. Я схожу с ума? Допился. Допился до белой горячки, вот оно как!»

Оторвавшись от двери, он осторожно приоткрыл её, выглянул в коридор. На деревянной лестнице не было никого. Тогда он вышел на площадку, тихонько прикрыл дверь за собой, потянул, пока не услышал щелчок английского замка. И стал осторожно спускаться.

Дверь напротив его квартиры открылась. За ней явилась вытянутая лошадиная физиономия с тяжёлой челюстью. Абсолютно лысый череп заблестел в полумраке прихожей. Глубоко посаженные, блеклые и нездоровые глаза старика уставились на Эриксона.

– Здрасть, – неловко поклонился он.

– Я вам не позволю, – едва слышно произнёс старик. Эриксон заметил острый кадык, энергичными рывками двигавшийся на цыплячьей шее под дряблой желтушной кожей. Старик мотнул головой, поднял вверх палец и погрозил им Эриксону.

 – Нет!

– Простите? – улыбнулся Эриксон, стараясь, чтобы улыбка вышла как можно более добродушной.

– Не позволю, да, – сказал старик уже громче. – Не позволю, да!

– Хорошо, хорошо, – смутился Эриксон, боясь, как бы их не услышала Бернике, а то ведь опять заявится требовать денег. Требовать деньги за такую халупу – это просто свинство. Это по меньшей мере бесчестно. – Вы простите меня, господин… э-э… простите, я должен идти.