Советы одинокого курильщика. Тринадцать рассказов про Татарникова (сборник)

 – Решили, что тело внутри художественного объекта?

– Когда смотрю на выставки нового искусства, всегда думаю: так придумано все, чтобы было удобно трупы прятать. Перевязал ленточкой, бантик на задницу приляпал – вот тебе инсталляция. Хоть в Третьяковке показывай, никто ничего не спросит. И вывозить за рубеж удобно. Скажем, грохнул банкира, куда тело деть – вопрос. А тут как раз выставка в Париже – хоп, соорудил инсталляцию и вперед, пара часов – и уже вдали от русского правосудия. Тут проблема одна – запах.

– И как же думаете справиться?

– Да не волнуйтесь вы за них, Сергей Ильич! Придумают! Египтяне на тысячу лет покойников бальзамировали – и наши деятели как-нибудь на пару недель законсервируют. Прогресс все-таки. Обольют «Шанелью» или черной икрой намажут. У богатых свои фантазии.

– Нефтяная компания Балабоса и Башлеева, кажется, переходит в государственное управление? – спросил Татарников невпопад.

Я кивнул, разлил водку. Татарников снял сковороду с огня и щедрой рукой отвалил мне два глазка из трех – я и спорить не стал, целый день не ел.

– А подозреваемых, так понимаю, четверо?

– Ну и рожи, Сергей Ильич! Поперек себя шире.

И я описал ему Переплюеву, Шайзенштейна, Потрошилова и Балабоса.

– Вы описываете исключительно некрасивых людей.

– Такие будки, Сергей Ильич!

– Вы не находите это странным: некрасивые люди представляют прекрасное?

– Простите, не понимаю.

– Скажем, Леонардо да Винчи или Рафаэль были красивыми людьми. А сегодняшнее искусство представляют некрасивые люди. Значит ли это, что искусство сегодня не вполне искусство?

– Теперь так принято, – сказал я неуверенно. – Многим нравится.

– Вы, я вижу, знаток, – подхватил Татарников. – Может быть, разъясните, почему квадрат одного художника похож на квадрат другого художника? Вот вы, журналист, всегда можете угадать автора?

Я развел руками.

– Любопытный парадокс, не правда ли? – сказал Татарников.

– Что вы имеете в виду?

– Данный тип искусства есть самовыражение личности, более свободное, чем, допустим, у Репина или Рембрандта?

– Разумеется.

– А когда личность выражает себя, она делается совершенно непохожей на другую личность, не правда ли?

– Видимо, так и происходит.