Потерявшие солнце

Подслеповато щурясь фарами, по разбитому асфальту набережной проносились грузовики. Цыбин отошел от окна и налил себе в грубую фаянсовую кружку кипящего рубинового чая. Он всегда пил его доведенным до температуры расплавленного металла, без сахара, лимона и других добавок, чтобы острее чувствовать бодрящую горечь. До звонка оставалось еще двадцать три минуты, и, опустившись в жесткое, видавшее виды кресло, он снова взял в руки книгу:

Как быстро ты струишься между рук,

как ускользаешь, время жизни краткой.

Как легок шаг твой, смерть, когда украдкой

немой стопой стираешь все вокруг.

Цыбин отпил глоточек раскаленного чаю и зажмурился, ощущая, как горячий шарик катится по пищеводу.

«До чего же близки у испанцев любовь к жизни и восхищение смертью, – подумал он. – Вот где полнота ощущения единоначалия света и тьмы, и во главе угла время: единственное мерило расстояния между ними, неукротимая сила, сводящая их в одной точке».

О смертный жребий, о удел злосчастный!

И дня нельзя прожить наверняка,

не домогаясь смерти ежечасно!

И каждого мгновения тоска

нам доказует пыткой,

сколь напрасна, сколь тороплива жизнь и сколь хрупка.

Телефон зазвонил, противно дребезжа разбитым корпусом. Цыбин посмотрел на часы: ровно четырнадцать ноль-ноль. Он отсчитал шесть звонков. Телефон умолк и ожил ровно через две минуты: звякнул дважды и снова стих. Цыбин отложил книгу. Звонок. Он сразу же поднял трубку.

– Алло! – Голос Анны был, как всегда, низким и хрипловатым, словно она была простужена.

– Это я, – сказал он, – через сорок пять минут, – и повесил трубку.

Одеваясь, он думал о том, что она все-таки редкого терпения и хладнокровия женщина и что без нее ему было бы гораздо тяжелее. Подойдя к зеркалу, придирчиво оглядел себя: синий «адидас», кроссовки, турецкая кожанка, черная кепка. Его передернуло. Он ненавидел свое отражение. Так одевалось быдло. Тупое бритоголовое быдло. Но искусство требовало жертв.

Такси Цыбин поймал на трамвайной остановке, у кладбища, сел на заднее сиденье, чтобы не донимал разговорами шофер, и всю дорогу дремал под монотонный шелест «дворников», изредка глядя сквозь ресницы в покрытое дождевыми струйками лобовое стекло.

Пушки у Артиллерийского музея блестели, отполированные водой. Петропавловка терялась за сеткой дождя. На Анне был зеленый клеенчатый дождевик, надетый на толстый свитер, синие джинсы и высокие резиновые сапоги с завязками спереди.