Фигурки на стене

Кажется, следователем. Честно говоря, меня это никогда не интересовало, потому я и не пытался разузнать.

– Ну как ты здесь? – спросила Джилл, присев передо мной на корточки.

Она так крепко обняла меня и прижала к себе, что у меня даже дыхание перехватило. Но я готов был больше не дышать и вовсе, только бы она не отпускала. Я понимал, что стоит ей уехать, а это непременно случится уже скоро, ко мне вернется все то же уныние и одиночество, так сильно сковывающее изнутри.

– Ты заберешь меня отсюда? – со слабой надеждой в голосе спросил я, хотя и был совершенно уверен, что это невозможно.

Но и не спросить не мог.

– Я тебе фруктов привезла и сладостей, – отвечала Джилл, будто и не услышала моего вопроса. Но она слышала ведь. – Вот, смотри. Ты же любишь их, не так ли, малыш?

– Да, люблю.

– А я была здесь проездом, недалеко. Вот и решила заехать, наведать тебя, узнать, как ты поживаешь. Хотела…

– Мне здесь плохо! – Неожиданно для нас обоих, я взорвался рыданиями. – Я хочу домой. Никто меня не понимает.

Мне плохо. Забери меня домой…

– Санни, послушай. – Джилл громко вытолкнула воздух из легких и присела на бревно, похлопывая по нему ладонью рядом с собой. Когда я забрался на него, она продолжила: – Твоей маме очень нелегко сейчас, понимаешь? Твой… твой отчим не тот человек, который будет заботиться о вашем благополучии, но он хотя бы дает крышу над головой и… Мне жаль, правда жаль, что тебе приходится торчать здесь, но это чуть ли не единственная возможность держаться на плаву.

Пока ты здесь, Таня может больше работать, чтобы поскорее собрать деньги на…

Мне кажется, она даже не знала, на что мама пытается скопить деньги, а половина из сказанного ею была чистой импровизацией. Но я твердо знал лишь одно: Джилл не стала бы мне врать без причины. Она просто не понимала, каким еще способом можно успокоить восьмилетнего мальчика, который по-детски устал от горького и всепоглощающего одиночества, ребенка, которому совсем не место в этом лагере. За которого все решили заранее.

А Джилл… Она всего лишь заботилась обо мне, всегда, бескорыстно, не ожидая ничего взамен. Она была мне одновременно и подругой, и жилеткой, и второй мамой, как и самой сильной опорой. Наравне с Гариком. В детстве я все это воспринимал как данное – пускай и не осознавал всей сути, но старался не злоупотреблять ее добротой и относился к ней искренне и взаимно; насколько мне тогда казалось это возможным с моим уровнем осознания своего окружения.