Ангел по имени Боб

Нет представлений, как это делают птицы, но мне приходилось последнему идти в баню, когда горячей воды нет, но есть общие вонючие мочалки и оголенные до прутьев веники, и сидя голой жопой на холодной лавке отмывать каждое перо. Ладно бы никто за этим не следил, так нет, батюшка проверял меня. Он всегда носил с собой серебренные часы на цепочке. Редкая минута, в которую он не натирал их махровой тряпочкой. И если мои перья по чистоте не совпадали с блестящей крышкой, то меня разворачивали в баню.

– Ученый найден, – сказал Леонид Семёнович, пока я пальцами пытался оттереть крылья.

В доказательство он показал мне монету.

– И че? – спросил я, всячески осматривая её.

– Дату глянь. Две тысячи второй. В тюрьмах платят зарплаты, значит Учёный где-то потратил деньги, значит ему выдали сдачу.

По уровню понимания его логика ютилась где-то между укладкой асфальта с первым снегом и свадьбой сразу после школы.

– Ближайший магазин в деревне, – продолжал он, – а там новых денег отродясь не было! Это точно его монета и это точно он!

Леонид Семёнович взял след, а я взял тряпку с веревки, где сушилось чье-то белье, и последовал за ним, оттирая подсыхающую грязь.

Снова пройдя через ограду из репейников, мы вернулись на рынок. Народу там прибавилось и виной тому стал парень с отрезанным ухом и портретом обезумившей монашки на палке. Он стоял на самодельной трибуне из бочек и фанер. Голова побрита, а тело закрывала волчья шкура. На фоне стоял я с распахнутыми крыльями, сделанный из картона в полный рост.

Батюшка распорядился, чтобы такие поставили у всех магазинов городка неподалёку.

Задумка не приносила нужного внимания. Прохожие считали меня персонажем любовного романа. А на въезде картонного ангела украли и поставили у ларька, приклеив шаверму и подписав: «Ангелам – ангельская еда». На рынке мою картонную копию разукрасили и превратили в дьявола с чёрными крыльями и бородкой.

– Внемлите мне, люди! – кричал оратор, махая портретом.

 – Великая мать права. Боб – сын Сатаны! Я воочию видел его падение! С горящими крыльями он пал в воду, точь Люцифер! А вышел он на землю, пропитанную ложью батюшки, обугленный, чёрный и в обнимку с голым юношей! Грех на грехе! Грех на грехе! Грех на грехе! – скандировал он.

Собралось человек пятьдесят. Немного по меркам общего количества прихожан, и тем не менее достаточно. Из них большинство молчало, когда как где-то треть была на грани.