Одинокая охота

Хотя у него цвет кожи больше напоминал загар, с которым обычные шведы возвращались домой с Майорки после отпуска, проведенного главным образом за игрой в гольф.

– Красная полоска на флаге – это кровь, пролитая в эпоху колониализма и рабства, – продолжил Эрик. Махди посмотрел на свои руки. От них немного воняло кровью, хлынувшей из носа придурка, которого он ударил несколько минут назад. Им пришлось преподать ему урок, чтобы тот не лез к младшим братьям их приятеля.

– Зеленый – это цвет джунглей, откуда мы все вышли, – не унимался страж порядка.

Махди уже не мог больше слушать его. Полицейский явно был не в себе. Зеленые джунгли. Отец показывал ему фотографии пригорода Дакара, где жила бабушка. Красная пыль, гравий, камни. Пустыня. Бетон. Гораздо больше растительности он видел рядом со спорткомплексом в Ворберге.

– Итак, ты знаешь, что это означает? – спросил Эрик и строго посмотрел на Махди, по-прежнему держа вымпел в руке. Махди ничего не понял. Он решил, что полицейский, вероятно, и правда не в своем уме, рассказывая ему все это.

И покачал головой.

– Это означает, что нам надо держаться вместе. Черные не должны бить черных. Мы все из Африки. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Наконец до Махди дошло, о чем шла речь. Полицейский болтал об их драке.

– Но, черт побери, я ничего не делал, – принялся оправдываться он. – Этот парень просто придурок, он приставал к младшим братьям моих друзей около Согбякской школы. Я из Шерхольма, а этот чертов негр только приехал из Сомали, и от него еще воняет козами.

Если кто-то и родом из Панафрики, так это он. Его папаша, наверное, еще бегает где-то там и стреляет в воздух. Парень заслужил хорошую оплеуху.

«Может, так же было и с Маркусом Гарви?» – успел подумать Эрик, прежде чем буквально взорваться о злости.

– Прекрати нести чушь, чертов идиот! – заорал он. – У тебя совсем ума нет? Неужели ты не понимаешь, что когда вы деретесь между собой, вместо того чтобы объединиться против расизма, это на руку кому-то другому.

Насколько Махди понял, полицейский говорил о том, почему сам трусливо поменял фамилию на Свенссон, пытаясь больше походить на викингов, но решил не заикаться об этом. Все его мысли были только о том, как бы побыстрее спастись от назойливого собеседника: он не мог больше слушать дребедень, которую тот нес. Он уже начал думать, что лучше бы он позволил себя изнасиловать.

– О’кей, о’кей, я подумаю еще о Панафрике, – пробурчал он.