Арни снова голоден

Какое-то время еле оклемавшийся после получения черепно-мозговой травмы кормилец не бухал, но ходить по бабам и предъявлять претензии к супруге не переставал никогда. Поэтому отсутствие опостылевшего мужа дома Людмилу только радовало. Она успокоилась, похорошела и впервые задумалась о разводе всерьёз.

«Вещему» Олегу уже исполнилось три года, но он всё ещё не разговаривал. Молчал. Иногда мычал. Да, он был вредным, упрямым и вспыльчивым, но, в силу выше указанных обстоятельств, наябедничать не мог. И однажды, когда мать ушла по утру на делянку пропалывать картошку, сестра решилась.

Чтобы сразу обезвредить мелкого кусаку она подкралась к тому сзади и резво накинула на белобрысую голову холщовый мешок. Брат отчаянно забился в крепких девичьих руках, невнятно мыча и неумело барахтаясь, но Надя была к этому готова. Она привязала Олега к дереву плотным жгутом-шпагатом, как можно сильнее стянув мальчишке руки за спиной. Верёвки безжалостно впились в детскую плоть, отчего маленькие кисти побелели.

– Ори, сколько влезет. Соседи уехали, спасать тебя некому, – равнодушно проговорила сестрёнка, стаскивая мешок-защиту с головы братика, – Сейчас курочку принесу. Самую жирную!

Насмерть перепуганный Олежка заорал благим матом, что было мочи, и беспомощно расплакался.

Содержимое детского желудка изверглось вонючим фонтаном вместе с брызнувшей из-под топора тёмно-вишнёвой крови. И затем чувствительный Надькин нос ощутил и другой внятный, говорящий сам за себя запах. Светлые штанишки Олежки приобрели крайне подозрительный желтоватый оттенок.

– Обосрался? – закричала разозлённая девчонка в бешенстве, в приступе ярости суя окровавленную, бьющуюся в предсмертных конвульсиях тушку прямо в лицо зарёванному пацанёнку, – Смотри, трус. Смотри сюда, гад!

Обезглавленная курица рванулась и неожиданно вырвалась из цепких Надькиных рук, отчаянно хлопая крыльями. Перепачканный куриной кровью, рвотными и каловыми массами Олег тут же потерял сознание.

Вечером того же дня мать впервые избила Надьку до багровых синяков и заперла хулиганку в сыром и холодном погребе.

Зато неразговорчивый Олег заговорил. Видимо, запредельный испуг привёл, наконец, сбившиеся из-за сложных родов нервные процессы в норму.

– Смари, г-гад! Г-гад! – бегал он по огороду, топча смелыми ногами вьющиеся по земле листья тыквы, пока избитая Надька сидела в погребе с банкой сливового компота в руке, прижатой к огромной фиолетовой шишке на глупом лбу.