Нормальные горожане

Теперь по два раза на дню он воздевал руки к небу и спрашивал за что ему все это? Рассуждал о неверности друзей и меркантильности женщин и продолжая отторгать здравый смысл, писал свои стихи:

Душа поэта – не конфета!

И ей нельзя портвейн заесть,

Ей свет и воду не оплатишь,

Она умеет только цвесть!

По поводу оставивших его друзей он высказывался несколько более истерично:

Они друзья буквально с детства,

Но нам расстаться суждено,

Они ни чё не понимают,

Сказать хочу – друзья дермо!

Тане, в этих поэтических излияниях, досталось больше всех.

И хотя сначала Гришу тянуло на матерщину, он все же взял себя в руки и выдал:

Она меня не полюбила, хотя ее я полюбил:

Не дня у нас без поцелуя, и я ее совсем не бил.

Она сказала на работу давно устроиться пора,

И я совсем и не был против, но вот куда?!

А нам вполне хватало денег на фарш с лапшой,

Она врала, она играла с моей душой.

И ей, как всем, конечно, нужен король Мидас,

А у меня сейчас на ужин: что бог подаст.

Ее жалел, держался рядом и с нею цвел,

Теперь зачах, устал и понял – она козел!

Последняя строчка перерабатывалась трижды. Был вариант: «Она осел!», но этот зверь не отражал его негодования и максимум указывал на упрямство, а этого было маловато. Еще имелся вариант: «Ее жалел, держался рядом, смотрел в глаза. Теперь зачах, устал и понял – она коза!», но это показалось мелким и банальным, так что решил оставить «козла».

В этот непростой для Гриши период его все чаще тянуло к людям.

Размышляя о качестве этих людей, он имел всего два критерия: совпадение их и его интересов и необязательность покупки билета на мероприятие, где они собираются. И такое место нашлось.

Поэтический вечер проходил в арт галерее на Малой Морской. В небольшой зал набилось человек тридцать. Когда Гриша пришел, все уже расселись по выставленным рядами стульям, а какая-то взвинченная поэтесса в желтом берете и с вымазанным в блестках лицом, рассыпалась в колких рифмованных фразах.

Гриша взял с подноса шампанское в пластиковом фужере, и уселся на свободное место.

Служительница муз явно кого-то ругала. Образы были размытыми, к тому же такие слова, как: «харрасмент», «неглект» и «гомофоб», сильно мешали разобрать сюжет ее стихотворения. И если, кто такие гомофобы Гриша слышал, кажется так называли обычных людей, не желающих признавать однополые отношения, как норму, то два предыдущих термина оставляли в голове зияющие пробелы.