Дар Павшего: Восход Чёрного Солнца

***

Перед массивной дверью, но не металлической, как те, что были в коридоре, а деревянной, стояли два охранника в полном облачении, включающем, естественно, шлемы, а также кривые то ли сабли, то ли мечи, висевшие у каждого на поясе. В сторонке на столе лежали два коротких копья с широкими наконечниками. Как по-научному называются эти копья, было неизвестно, но выглядели они внушительно.

Один из стражников, по внешнему виду более молодой, держал в руках письменные принадлежности: заострённую с одного конца металлическую палочку и какую-то пластину, скорее всего, свинцовую.

Более молодой охранник был явно писарем или подобным служащим. Он, прислушиваясь к малейшим изменениям в тембре и интонации голоса, доносившегося из тюремного помещения, практически просунул голову в узенькое окошко дубовой двери. Держа в свободных руках писало и специально выданную пластину для записей, он старался всё услышанное уловить и записать. Со стороны Николаю было хорошо видно, что вся эта затея стражу ничуть не нравилась.

– Шевели ртом, старый пень. Извлекай уже свои мудрёные мысли, – шептал писарь одними губами, практически про себя. – Давай же, утомил ведь совсем. Спина у меня скоро совсем занемеет, а толку всё мало. За целые сутки ни одного нового слова. Я все твои пророчества уже наизусть выучил. Удиви, давай. Иначе зачем мне тогда писало дали?

– Не пойму, зачем Сотнику эти пророчества? Бубнёж этот мы который уже по счёту день слышим, а никакого толку.

– Эй, тише можно? Вдруг что-нибудь важное пропущу? И кстати, чтобы ты знал важность нашей работы. То, что мы тут торчим, это не сотнику, а самому Экзархиусу надобно. Он мне сам лично приказал. В общем, тссс…

Николай даже не увидел, а каким-то образом ощутил, что в углу небольшой, но, как ни странно, очень светлой камеры, находящейся в подземелье башни Лунного Света, сидел в позе лотоса седобородый старик и что-то шептал, при этом мерно раскачиваясь, будто пребывая в трансе.

Старик, казалось, был слепым. Его глаза были широко раскрыты, но никто ни разу не видел, чтобы старик моргнул либо перевёл взгляд в сторону. Он всегда смотрел только в одну, только ему известную точку.