Дежавю. День второй

– Точно! – подхватил мысль Стэп. – Ведьма она. Я сам видел в учительской здоровенную метлу. Помнишь, на прошлой неделе, когда контрольные по матеше относил? Ещё тогда мне это показалось странным. Откуда, думаю, здесь быть метле? Дело явно не чисто!

Ребята поднимались на второй этаж по широкой, лишённой перил лестнице: роль ограждения здесь выполняла толстая стеклянная стена, сквозь которую можно было различить лишь смутные, искажённые преломлением силуэты движущихся по ту сторону людей. Стэп продолжал на ходу выражать (правда, цензурно) своё возмущение:

– Тебе не кажется, что Куликова вконец оборзела? Тридцать седьмой год какой-то!

– И что ты предлагаешь? Пожаловаться верховному комиссару ООН по правам человека?

– Есть способ лучше.

– Набить морду?

– Бить женщину мне не позволяет офицерская честь. Нет, мы должны выразить свой протест в цивилизованной форме.

– То есть?

– В форме прокламаций!

– Я в этом не участвую, – заявил мальчик.

– Вот! – торжественно, словно обрадовавшись отказу мальчика, провозгласил Стэп.

 – Потому что все бояться и молчат в тряпочку, такие, как Куликова, и садятся нам на шею. А нужно, чтобы они нас боялись.

– Я не говорил, что боюсь. Я сказал, что не хочу в этом участвовать.

– Почему?

– Потому что считаю эту затею глупой и бессмысленной.

– Предложи тогда другой вариант.

Мальчик ничего не ответил на это.

В класс они вошли одновременно со звонком. Это был просторный и светлый кабинет – единственный во всей школе, где имелась настоящая учительская кафедра, а в стеклянной витрине вдоль дальней стены лежали такие диковинные вещи, как бронзовый нож андроновцев, прижизненное издание «Евгения Онегина», дореволюционные фотографии с видами города, несколько потёртых монет разного достоинства и разных лет чеканки, изъеденный молью кушак, закопчённый казанок и пряжка от немецкого армейского ремня, найденная мальчиком и Стэпом прямо во дворе школы, весной, когда они рыли ямы под саженцы.

За массивной учительской кафедрой восседала древнеегипетская мумия, которая при ближайшем рассмотрении оказывалась преподавателем русского языка и литературы Зинаидой Григорьевной Куликовой.

Была сия дама вельми стара летами и зело строга нравом. Мальчику всегда казалось, что она преподавала ещё при живом Иосифе Виссарионовиче. Во всяком случае, закалка у неё была если и не сталинская, то, наверняка, стальная. Превыше всего Зинаида Григорьевна ценила идейность и дисциплину, а знания предпочитала вдалбливать.