Убийственно тихая жизнь

И когда она только научится?

На всех ступеньках вплоть до самой широкой гостиничной веранды стояли вырезанные тыквы. При виде потертых восточных ковров, мягких кресел, осветительных приборов с выключателями-бечевками и множества масляных ламп у Гамаша возникло впечатление, будто он снова оказался в доме дедушки. Это впечатление усиливалось еще и тем, что внутри пахло выпечкой. А когда через распашную дверь к ним вышел крупный человек в переднике с оборками и надписью «Никогда не верь тощему повару», Гамаш с испугом отметил сильное сходство этого человека с его бабушкой.

Габри громко вздохнул и театральным жестом приложил ко лбу бледную руку:

– Булочки?

Вопрос был настолько неожиданным, что даже Гамаша застал врасплох.

– Простите, месье?

– У меня есть с морковкой, с финиками, с бананами и в память Джейн специальные под названием «Шарль-де-Миль».

С этими словами Габри исчез и появился несколько секунд спустя с тарелкой, на которой были разложены булочки, великолепно украшенные фруктами и розами.

– Это, конечно, не розы Шарль-де-Миль. Они давно отцвели.

По щекам Габри побежали слезы, и тарелка опасно накренилась. Лишь быстрые действия, предпринятые Бовуаром и подкрепленные его желанием отведать лакомство, спасли булочки от падения.

– Dеsolе. Excusez-moi[27 - Сожалею. Извините.]. Я так скорблю. – Габри рухнул на диван, его руки и ноги взлетели вверх.

Гамашу показалось, что, несмотря на всю театральность, этот человек искренне переживает. Он дал Габри несколько секунд, чтобы тот взял себя в руки, хотя Габри, вполне возможно, никогда не держал себя в руках.

– У нас подается бранч[28 - Плотный поздний завтрак (от breakfast – завтрак, lunch – ланч).], – поправил его Габри, – но вы можете получить бранч вместо завтрака, если хотите. Ведь вы ищете преступника.

– Нет ли у вас предположений, кто мог ее убить?

– Разве это был не охотник?

– Мы не знаем.

Габри взял булочку. Бовуар воспринял это как приглашение и тоже взял одну. Они были еще теплые.

Габри молчал на протяжении двух булочек, потом тихо сказал:

– Никто даже в голову не приходит, но, – он пронзительным взглядом посмотрел на Гамаша, – разве может прийти? Я что говорю: ведь это и есть самое ужасное в убийстве.