Шестая жена короля Генриха VIII

Она покачала кудрявой головой и, твердо и пронзительно посмотрев на него, ответила:

– Нет! Подобно тем, последний предсмертный крик которых мы только что слышали, я скажу вам: только одному Богу надлежит воздавать подобную почесть; Он один является главой церкви. Если вы хотите, чтобы я преклонила колена пред вами как пред моим королем, я сделаю это, но я не преклонюсь пред вами как главой церкви!

По знаку короля все поднялись с колен, с затаенным дыханием ожидая развязки этой страшной сцены.

Наступила пауза. Король Генрих сам едва переводил дыхание и должен был употребить некоторое время, чтобы собраться с мыслями.

Но не гнев или раздражение сковывали ему язык; он не был ни взбешен, ни раздражен. Только одна радость волновала его до такой степени – радость найти еще одну жертву, на которой он мог бы удовлетворить свою кровожадность, муками которой он мог бы натешиться досыта и предсмертный стон которой мог бы с жадностью вдохнуть в себя.

Никогда Генрих не бывал так весел, как в момент подписания смертного приговора. Именно тогда-то он и осознавал вполне свое величие, чувствуя себя господином над жизнью и смертью миллионов других людей, и это чувство переполняло его гордостью и счастьем, так как особенно зримо подчеркивало его превосходство над другими. Поэтому, когда теперь он обернулся к Марии Аскью, его лицо было спокойно и весело, а голос звучал ласково, почти нежно.

– Мария Аскью, – сказал он, – знаете ли вы, что все сказанное вами уличает вас в государственной измене?

– Я знаю это, ваше величество!

– А знаете ли вы, какое наказание ожидает государственного преступника?

– Смерть! Я знаю это!

– Смерть на костре! – совершенно спокойно поправил ее король.

Сдержанный ропот пробежал среди присутствующих.

Только один голос осмелился произнести слово «пощады!». Это был голос Екатерины, супруги короля.

Она выступила вперед, она хотела подбежать к королю и еще раз молить его о помиловании, о милосердии, но вдруг почувствовала, что чья-то рука тихо удерживает ее на месте. Рядом стоял архиепископ Кранмер, который смотрел на нее серьезным, умоляющим взглядом.

– Тише, тише! – прошептал он. – Ее вам не удастся спасти, она погибла. Подумайте о себе самой, о чистой и святой религии, защитницей которой вы являетесь.