Капитан Сатана, или Приключения Сирано де Бержерака

Потом вдруг лицо его изменилось, глаза зажглись энергией, и, гордо подняв голову, он подошел к молодой девушке.

– Его взгляд страшно волнует меня! – прошептала Жильберта на ухо хорошенькой служанке.

– У него такой самоуверенный, гордый вид! – ответила шепотом Пакетта.

Сирано снова задумался, глядя на поэта, привлекавшего всеобщее внимание.

Тем временем, сыграв сначала тихую прелюдию, тот робко запел. Голос его вначале дрожал, но, постепенно овладевая своим волнением и увлекаясь, певец продолжал уже уверенным голосом:

Ужели оттого, что злой судьбой гонимый,

Воспитанник цыган, рожденный близ ручья

И ласк лишенный женщины любимой,

У ног ее напрасно стражду я,

Что мне улыбкою блаженной

Она не озарит очей.

Я должен погасить в груди огонь священный

И не встречаться больше с ней?!

Она пройдет с спокойным выраженьем,

Не взглянет даже на меня.

И тени легкого смущенья

Не разбужу в душе я у нее.

О, в ней мой рай, мое блаженство!..

– О Боже, это он! – прошептала Жильберта.

Между тем певец продолжал:

И я бы умер лишь за то,

Чтоб только это совершенство

Коснуться губками могло

Той розы, где мое лобзанье

На лепестках бы замерло,

Смешавшись с розы той благоуханьем…

И случайно или умышленно импровизатор очутился у огромной каменной вазы, покрытой тонкими колючими ветками цветущей розы. Кончая тихим, мелодичным аккордом свою песню, он вдруг протянул руку к вазе и, сорвав цветок, преклонил колена пред молодой девушкой. Украдкой прижав розу к губам, он почтительно поднес ее Жильберте.

– Нахал! – крикнул Роланд, бросаясь к нему с дрожащими от гнева губами; затем, вырвав цветок из рук поэта, граф грубо растоптал его ногой.

Мануэль рванулся было к графу, но, встретя его насмешливый, полный презрения взгляд, невольно опустил голову и с краской стыда и бессилия на лице молча отступил назад.

– Что вы делаете, какая муха укусила вас, неужели вы не понимаете, что он вошел в свою роль и увлекся на мгновенье? – спокойно проговорил Бержерак.

– Но разве вы не видели выражения его глаз, разве не слышали его бесстыдных намеков?

– Эх, какое вы еще дитя, неужели вы ревнуете ее к этому авантюристу?

– Ах, оставьте меня! – с досадой проговорил граф.

– Убирайся прочь, негодяй, если не хочешь, чтобы я палкой выгнал тебя! – обратился он к поэту, указывая на дверь сада.