Беглецы в Гвиане

Освежившись и немного заморив червячка, Робен направился к маленькому шалашу, который виднелся метрах в ста от него.

Уединенная хижина была построена из ветвей и прикрыта листьями ваи – особого рода пальмы. Эти листья так прочны и крепки, что сделанная из них крыша может служить лет пятнадцать. Дверь хижины была крепко заперта.

– Тут живет негр, – сказал Робен, знакомый с характером негритянских построек. – Хозяин хижины, должно быть, где-нибудь неподалеку; быть может, он такой же беглец, как и я. А хозяйство свое он держит в большом порядке, надо отдать ему должное.

Робен постучался. Ответа не было.

Он постучался еще и на этот раз посильнее.

– Что нужно? – отозвался из шалаша разбитый голос на ломаном французском языке.

– Я ранен и умираю с голоду.

– Бедный вы человек!.. Но вам нельзя входить ко мне в хижину.

– Отчего же? Я ради Христа прошу, чтобы вы меня впустили… Я умираю… – пролепетал беглец, чувствуя, что им овладевает внезапная слабость.

– Я не могу… не могу… – отвечал разбитый голос, как бы прерываемый рыданиями.

– Помогите!.. Умираю!.. – прохрипел несчастный Робен, у которого подкосились ноги, и он упал на землю у порога хижины.

Разбитый голос, по-видимому, принадлежавший какому-то старику, продолжал:

– О, бедный господин… О, Боже мой!.. Я не могу оставить его так умирать.

Дверь шалаша отворилась, и Робен, лежавший без движения, увидел перед собой, как в тумане, чью-то ужасную фигуру; он смотрел на нее и не верил глазам, думая, что бредит.

Над страшным, покрытым язвами лицом белела копна курчавых седых волос; все тело было покрыто отвратительными струпьями.

При виде несчастного прокаженного у него сжалось сердце.

Старик негр, тяжело переступая искалеченными ногами, топтался около умирающего и, не решаясь до него дотронуться, чуть не плакал от бессильного отчаяния.

– Боже мой! Боже мой! – вскрикивал он. – Несчастный белый умирает, а я ничем не могу ему помочь… не могу поднять его… Господин! Господин! Встаньте сами и отойдите под тень вот этого дерева.

Робен понемногу приходил в себя. При виде несчастного прокаженного у него сжалось от жалости сердце, но отвращения он не почувствовал.

– Спасибо, друг мой, сердечное спасибо за ваши хлопоты, – сказал он негру. – Теперь мне лучше, и я могу идти.