Продается шкаф с любовником

После минутной паузы Елизавета вдохновенно воскликнула:

– А что, если Маша влюбилась в преступника?

Скажем, в вора, в братка. Если ее избранник из низших слоев, ей было бы стыдно признаться сестре.

– Во-первых, по нашей жизни воры и эти, как ты их называешь, братки, совсем не из низших слоев, а скорее из высших – так все перед ними пляшут и пресмыкаются. Но влюбиться в явного подонка умная Маша никак не могла, а в простого парня – пожалуйста. Это в характере Золушки.

– Ну, что я говорила! – возликовала Бойцова – Золушка могла влюбиться в простого парня, но Маша как раз не влюбилась, – возразила Далила. – Я абсолютно в этом уверена.

– Но почему?

– Да потому, что Маша – Золушка. Золушка очаровательна: жертвенна, трудолюбива, скромна, безропотна. Если она влюбляется, окружает избранника вниманием и заботой. Не дай бог, у него проблемы, она не останется в стороне, а мгновенно подставит плечо. Золушки не боятся чужих проблем и способны на жертвы.

– Как минимум отсутствие денег или хорошей работы, – не задумываясь, выпалила Елизавета.

– Правильно, – согласилась Далила. – А Верховские отнюдь не бедны и с обширными связями. Так могла ли наша Золушка-Маша не воспользоваться возможностями семьи ради любимого? Золушка на все готова ради любимого.

– Вряд ли, – усомнилась Бойцова. – Уже так не думаю.

– Маша непременно обратилась бы за помощью и к брату, и к его друзьям, благо, все они уже тогда процветали. Кстати, вот тебе эпизод ее жизни. В двенадцать лет Маша влюбилась в дядю Васю, дворника, и любви своей не скрывала. Она повела себя как настоящая Золушка: со слезами умоляла папу (он был директором крупной фирмы) устроить алкоголика-дворника «каким-нибудь хорошим начальником».

– Детская непосредственность с возрастом исчезает.

– У Маши она почти сохранилась, что не мешало ей оставаться сложной натурой. Кстати, Маша еще и принципиально никогда не лгала. Повторяю, мораль этой девушки была на редкость, по нашим временам, высока, – с уважением отметила Далила, чем рассердила подругу.

– Хороша мораль! – фыркнула Елизавета.