Моя свекровь – мымра!

Вдруг он состроил дикую рожу, издав рев молодого быка, вступившего в первый брачный сезон. Я обалдела и, как последняя идиотка, открыла рот.

– Оч-чень хорошо, – сказал человечек. – Вы весьма эротично на него посмотрели. Ну все. Думаю, хватит. Одевайтесь. Впрочем, что это я? Вы же не раздевались.

– Вот именно, сами не дали раздеться, – с обидой напомнила я. – Между прочим, сглупили. Но, что о том, все в прошлом, как и моя фигура.

Человечек колдовал над камерой и не обращал на меня внимания.

– Съемка закончена? – уточнила я.

Он безразлично кивнул.

– И что я должна теперь делать?

Человечек пожал плечами:

– Что хотите. Вы мне не нужны.

– Вы мне тем более, – буркнула я.

– Значит мы оба свободны, – благодушно пропищал человечек.

Я обрадовалась:

– Значит можно идти?

– Конечно идите.

– А куда?

– Я вас провожу, – сказал Арнольд, неожиданно переходя на «вы».

Он взглянул на часы и, торопливо натягивая майку, порадовался:

– Прекрасно, еще успеваю в главную студию.

Не будь дурой, я поспешила. Вышли мы не через ту дверь, в которую вошли с бандой верзил, а через другую. Попали в пустую комнату, судя по всему, играющую роль прихожей. Арнольд полез в шкаф, достал теплую куртку, штаны, натянул это все на себя и удивленно воззрился:

– На кого вы похожи!

Я оглядела себя, несуразно облепленную рабочей Фросиной блузой, и рассердилась:

– В чем дело? Что вас не устраивает во мне?

– Где ваше пальто? – с ядовитой усмешкой поинтересовался Арнольд.

– Дома, – ответила я и задумчиво уточнила: – У подруги. Меня привезли на машине.

Арнольд опять усмехнулся:

– Ясно. После того, что вы вытворяли, вряд ли вас повезут обратно.

– Того же мнения, – впервые согласилась с ним я.

Он растроганно вздохнул и промямлил:

– Ну что ж, пойдемте, раз навязались на мою бедную голову.

Голова его и в самом деле была небогата по части волос, о чем я сразу ему сообщила.

– Как вы мне надоели.

– Сорок лет прекрасно жила без вас, – с гордостью сообщила я, утаив год-другой.

– Так много? – поразился Арнольд. – Я думал, вам не больше двадцати девяти.

Я обиделась:

– Что ж тогда антиквариатом меня обзывали?

– В нашем деле двадцать девять – возраст запенсионный, – пояснил Арнольд, забегая вперед и галантно распахивая передо мной дверь.