Джинн из консервной банки

Я говорила, что он был другом моего первого мужа?

Павел Александрович недовольно поморщился и поспешно ответил:

– Да, много раз, ангел мой, гораздо больше, чем это было необходимо.

Заметив кислую гримаску жены, он поспешил добавить:

– Но не переживай, мое золотко, ты всех потрясешь: Вальтер к вернисажу пришлет какого-то Жаррона.

– Кто это? – удивилась Ольга. – Я даже не слыхала о таком.

– Говорят, он очень моден, – заверил жену Павел Александрович.

– Первый раз слышу это имя, – она выразительно посмотрела на Георгия, призывая его в союзники: – Жорж, а ты о нем слышал?

– Я в этом полный профан, – ушел тот от ответа, не желая нервировать отца.

Но и это не помогло, Павел Александрович начал раздражаться.

– Вальтер показывал целую кипу проспектов, – холодно сказал он, – газеты, журналы. Везде «Жаррон! Жаррон! Жаррон!» Хвалят, восхищаются.

Ольга нервно дернула плечом.

– Мне-то что с этого? – со слезами в голосе сказала она. – Здесь Жаррона никто не знает. Ты обещал сногсшибательный вернисаж, а выходит нечто провинциальное.

Павел Александрович спасовал перед слезами жены. Раздражения как не бывало. Он виновато развел руками и попросил:

– Ангел мой, не спеши расстраиваться. Судя по тому сколько я заплатил этому Жаррону, именно он и есть настоящий светила.

– Не обязательно, – горячась, возразила Ольга. – Заплаченная сумма может говорить не только об этом. Она может говорить и о том, что он настоящий мошенник, каких немало сейчас хлынуло в нашу страну.

Павел Александрович просиял улыбкой. Ему было приятно, что Ольга сказала «в нашу страну». Он был патриотом.

– Ангел мой, не волнуйся, мы раскрутим этого Жаррона. Я обеспечу ему такую рекламу, что в нашей стране его будут знать лучше, чем самого Врубеля или Васнецова.

Ольга озадаченно уставилась на мужа. Она не знала, кто такой Васнецов и уж тем более Врубель.

– Это тоже художники, – ехидно пояснил Георгий, заметивший ее замешательство.

Слово «тоже» польстило Ольге. Таким образом Георгий косвенно признавал художницей и ее. На самом деле это «тоже» относилось лишь к Дэви и Жаррону.

С точки зрения Георгия их садовник, регулярно подкрашивающий ограду сада, имел большее право считать себя художником, чем мачеха, картины которой если и были шедевром, то только ужасающего дилетантизма и безвкусицы.

Правда, Георгий не спешил разочаровывать мачеху. Это было слишком опасно.