Кружевное убийство

Мы встречались здесь, потом он вернулся домой, но несколько раз прилетал в Москву, а я ездила туда. Сейчас Пауль опять здесь, он сделал мне предложение, поэтому я подала на развод, Зимин. И думаю, через два месяца мы улетаем в Берлин.

– Мы? Ты и этот твой Пауль?

– Мы, это я и Ксюшка.

Ксюшкой звали их четырнадцатилетнюю дочь, и открытие, что жена, оказывается, решила все и за нее тоже, отозвалось болезненной пульсацией внутри черепной коробки.

Конечно, он пытался спорить и возражать, но по словам жены выходило, что ребенку лучше жить с родной матерью и довольно обеспеченным отчимом в Европе, где она сможет получить хорошее образование, чем оставаться с отцом-следователем в глухой провинции.

– Я это делаю в том числе и ради Ксюши, – горячо говорила жена, – чтобы у нее был шанс на нормальную человеческую жизнь, а не эти бесконечные разбитые тротуары, темные улицы, непрекращающийся дождь, лица со следами полной деградации и безнадега. Во всем безнадега!

– Я работаю как раз для того, чтобы безнадеги было поменьше, – возразил Зимин, но это, разумеется, ни к чему не привело.

Его жена всегда твердо знала, чего именно хочет. Когда-то его привлекло в ней именно это качество, и с годами она отточила умение добиваться своего до небывалых высот. И он отступил, сдался: согласился на развод и подписал разрешение на вывоз ребенка за границу. С тех пор прошло, кажется, месяцев десять. Да точно, десять. Маша и Ксюша улетели двадцатого декабря, чтобы успеть встретить в Германии Рождество, а Зимин остался один, и на это проклятое Рождество, и на Новый год.

Он глушил тоску работой, заполняя ею образовавшуюся пустоту до отказа.

С дочерью он общался по скайпу. Он знал, что Ксюшка скучает: она любила отца, – но новая жизнь и друзья были ей интересны, и потому она не выглядела страдающей, скорее, наоборот. Ксюшка утешала отца, что прилетит в Москву на весенние каникулы и они обязательно повидаются. Но случился проклятый вирус, заперший границы, и теперь Зимин был отделен от своей девочки занавесом покруче железного.

И видел, что она от этого не страдает. А он? Что он? Кому интересны страдания сорокалетнего мужика, особенно если он под два метра ростом и под сто килограммов весом? Как медведь в клетке. Страдающий медведь выглядит смешно, а позволить себе быть смешным Зимин категорически не мог. Он страдал глубоко внутри, не подавая виду, что медведь ранен.