Код Гериона. Бессмертие без жизни

Она не знала, сколько часов провела во сне, но когда глаза открылись, перед ними не изменилось ничего: всё та же вязкая темнота, которая, того и гляди, растащит тебя на молекулы.

– Должно быть, сплю до сих пор, – пробормотала девочка и как следует ущипнула себя за ногу. Боль вспыхнула и погасла, но темноты не разогнала. Трепеща, Мидори протянула руку в сторону. Пусто.

Рядом с нею никто не лежал. Либо мать, проснувшись, сразу куда-то ушла, либо так и не встала. Дрожа и роняя на пол крупные слезы ужаса, Мидори заставила себя подняться и сделать несколько шагов по комнате, пока не уперлась в кресло.

Поняв, что это значило, девочка исступленно, хрипло закричала – словно хотела взорвать барабанные перепонки ни много, ни мало – мерзкому получеловеку и его здоровяку-братцу, словно этот ужасный вой был единственным, что могло отогнать смерть. Но поздно: та успела унести самое дорогое.

Мидори выла, пока не сорвала голос. Она все еще надеялась, что провалилась в кошмарный сон, и пыталась себя оттуда вытащить. Что сейчас ее разбудит настоящая мама – живая, в отличие от этого чужого тела, на ощупь схожего с манекеном. Поняв, наконец, что этот ужасный морок ей не преодолеть, девочка на ощупь отыскала выдвижной ящик и достала новую свечу. Стараясь не смотреть в сторону злосчастного кресла, девочка добралась до выхода и выскочила на улицу, где с момента ее возвращения с лекарством ничего не изменилось.

– Но так не должно быть!.. – доказывала она непонятно кому. – Я же старалась быть хорошей, я почти не трусила, я сделала все, что нужно, я даже вену нашла правильно!.. Так за что это, Господи?..

– Не «за что», а «для чего». На скорый ответ не надейся, – проговорил вдруг спокойный, теплый, а главное, знакомый голос.

Из мрака выступила высокая светловолосая фигура в длинном тёмно-сером пальто с опущенным капюшоном и окаймленным белой линией восьмиконечным крестом на рукаве. А пару секунд спустя она узнала лицо с мягкими ангельскими чертами, совершенно чужими здесь, на нижнем уровне, в обиталище «человеческих отбросов» – так в разговорах «за жизнь» люди нередко величали сами себя. Пухлые, почти женственные, губы, миндалевидные зеленые глаза, ангельская улыбка.