Код Гериона. Бессмертие без жизни

Что за дураки забыли посреди улицы ребенка? Кто-то ещё не знает, что крысы обглодают его за несколько минут?

Вскоре стало заметно, что человечек с неестественно перекошенной головой и длинными руками сидит на чём-то вроде машинки с колесами. А еще через несколько секунд – что с этой машинкой он попросту единое целое: живая верхняя половина приделана к роботизированной нижней, собранной, что было видно издалека, в кустарных условиях.

– Жестоко, – прошептала Мидори, пытаясь вообразить, что за напасть превратила беднягу в чудовище на колёсах.

– Приехали! – мрачно вымолвил рикша, сбавляя ход и указывая на окрашенную в ярко-голубой цвет стену, по которой разлеталась нарисованная стая чёрных птиц. Девочка вздрогнула: стена была у калеки за спиной, а значит, придется увидеть его вблизи.

Рикша затормозил, не доехав до колодца метров двадцати. Велев Мидори оставаться на месте, он подбежал к несчастному калеке – не то спящему, не то вообще мертвому, выкатил его из-под солнечных лучей, снял с пояса флягу, запрокинул неприятно опухшее желтоватое лицо и брызнул на него водой.

– Давай-ка потише! – одернул его рикша, кивая на Мидори. – С нами леди!

– Брат, прости, – ответил инвалид, взял у своего спасителя флягу и сделал два больших глотка. – Представь: решил принять солнечные ванны – и тут моя тележка слушаться перестаёт – ни туда, ни сюда, а затем и я отрубаюсь.

– В сорок пятом живешь?

– Ага. Ты за химией, что ли?

Вначале Мидори не поверила собственным ушам, но затем, не дожидаясь разрешения рикши, вскочила с места, собрала свою храбрость в кулак и подошла к мужчинам. Глаза инвалида сделались круглыми, как блюдца; в первые секунды девочка не поняла, почему.

– Значит, мне к вам, – сказала девочка вместо приветствия. – Нужны красные шприцы для аварийного выхода.

– Ты, должно быть, дочка госпожи Макото? – в замешательстве проговорил спасённый. Неужели они с мамой до сих пор настолько похожи?..

– Госпожи Макото, которая от ваших штучек в пыль рассыпается, – железным голосом подтвердила Мидори.

– Мне жаль, малыш, – пробормотал калека.

– Ни хрена вам не жаль. О себе одном и думаете, – с отвращением бросила Мидори, с трудом подавив более жестокие слова.