Злое счастье

 – Мне интересно другое: почему они решили, будто я не смогу выяснить истину?

Говорили потом, что равного веселья, как Сайгэллов день в год Черного Волка, не было в Эр’Иррине еще пятьдесят лет. Брешут, естественно. Но именно в тот день началась самая удивительная история этого Мира. Именно в эту ночь…

Впрочем, всему свое время. Всему свое время.

Столы накрыли на открытом воздухе, посчитав голубой сияющий купол неба лучшим из шатров, единственным достойным князя Мэйтианна’илли, так удачно воплотившего Судию.

Теперь, когда на землю снизошло благословение Великого Духа, можно было с чистой совестью напиваться, орать неприличные песни, отплясывать, не щадя ног, и целовать жен и девиц без всякого счета. Чем, собственно, и занялись подданные Рыжего. Благо, день выдался долгим, а погода солнечной.

Уже много лет никто из соратников не видел Мэя таким счастливым и радостным. Оказалось, что Рыжий не забыл ни танцевальных движений, ни слов бесчисленных здравиц, ни правил веселых игр. Словно вернулись прежние времена, воскрес из пепла прежний Веселый Мэй, не знавший устали в забавах и танцах, словно никто и никогда не называл его Отступником.

– Повезло нам с тобой, Хелит из Далатта, – улыбнулся понимающе Тайгерн, едва вырвав ее из рук Дайнара, чтобы пригласить на очередной танец.

– А Мэй отпустит?

– Сомневаюсь, – усмехнулся тот. – Ты сама-то хоть понимаешь, как помогла ему сегодня?

Хелит промолчала. Ее уже успели просветить в этом вопросе, и теперь она с ужасом думала о том, что случилось бы, ошибись она с подсказкой. Самое меньшее, Рыжего обвинили бы во всех бедствиях, начиная от неурочного дождика и заканчивая падежом скота. Если Великий Дух отказывается покровительствовать князю, значит, тот недостоин ни венца, ни власти.

– А раньше… он мог вершить Право Судии? – спросила Хелит.

– Чего он только не мог, – вздохнул Тайго. – Насквозь всех видел и ничем не уступал отцу. Разве только в рассудительности превосходил.

Хелит бросила взгляд на смеющегося Рыжего и поймала себя на мысли, что сердце ее сжимается от невообразимой печали. Ведь на деле ему не смешно и не весело.