Злое счастье

Возвращаюсь домой, а жена моя сбежала в родительский дом. И теперь я не знаю, кому верить – сотоварищам или жене?

Вид у Летнего Ветра был потерянный. Ему очень хотелось верить жене и не хотелось ругаться с компаньонами. Дилемма, однако.

– Пусть скажет обвиняемая, – приказал Мэй, даже не глянув на женщину.

Отец вытолкнул ее вперед.

– Расскажи, как дело было, доченька.

– Я не вру, – пропищала купчиха. – Они пришли… стали лезть… за руки хватать… золото обещать. – Бедняга еле языком ворочала от страха.

Еще бы! Ее допрашивал Рыжий Мэйтианн’илли, а в его лице сам Великий Дух.

– Я слуг кликнула… пригрозила палками гнать прочь, а они… навет возвели… ославили шлюхой…

Крупные слезы градом катились из ее глаз. Кто поймет – подлинные то слезы или нарочитые?

– Я за свою дочку головой ручаюсь, светлейший князь! – молвил старик-отец. – Она у нас в строгости росла, никаких вольностей себе не позволяла!

Он повернулся к зятю:

– Разве не девой она тебе досталась, Летний Ветер? Разве не хранила верность будущему мужу до брака, как завещано предками и богами? Скажешь, что вру?

– Не врешь.

– Хорошо. Пусть говорят обвинители.

Купцовы компаньоны избрали из своих рядов самого бойкого и языкатого – Медную Голову. И неспроста. Дорин оказался таким же рыжеволосым, как Мэй. Только у князя волос почти алый, а у купца-нэсс – золотистый с рыжинкой.

«Подольститься хотят, – решила Хелит. – Решили – рыжий рыжего всегда поймет и выгородит? Хм-м-м… подозрительно».

По словам Медной Головы выходило, что женщина зазвала трех чистых и невинных мужиков в укромный уголок сада, чтобы, значит, слуги не видели лишнего, и там начала делать нескромные предложения в весьма откровенной форме. Искушать и соблазнять молодых привлекательных мужчин, которые и в мыслях не держали покуситься на супружеское ложе своего друга и компаньона.

Надо сказать, Дорин умел подать себя, да и язык у него был подвешен хоть куда. Даром что купец, не говорит – песню поет.

По мере того как Медноголовый рассказывал свою скорбную повесть, народ приходил в волнение, и мнения присутствующих разделились. Одни, в основном женщины, стали кричать в адрес обвинителей всякие нехорошие слова, другие (мужчины) поносили извечное женское коварство и неверность жен. Словом, гвалт поднялся несусветный. Оскорбленный папаша попытался огреть своим посохом Дорина по спине, обвиняемая громко рыдала, растерянный муж пытался ей что-то доказать.