Куба, любовь моя…

Сиди, дорогая моя, куда посадили, в своей «женской прозе»! Без лишних телодвижений! А вот не хочу! Хотя… Что бы я ни написала, все равно это будет женской прозой… А кто, собственно, сказал, что это плохо? С чего это я вдруг взялась открещиваться от пишущих сестер? Так, ладно! Работать надо – вот и все! Умишко женский напрячь изо всех последних сил. И авантюризм свой эксплуатировать на полную катушку – иначе никакой Кубы мне не видать!»

Перечитав с интересом и сомнением написанное, я поняла, что от романа мне никуда не деться.

Галя – моя одноклассница. Мы не виделись много-много лет, а потом встретились – и я узнала ее историю. Сразу поняла, что когда-нибудь напишу роман о ее любви к красивому и мужественному кубинцу – любви, которая могла бы быть очень счастливой, если бы не развал СССР и последовавший за этим разрыв отношений между Кубой и Россией. За действия политиков всегда расплачиваются простые смертные. В том числе и любовью.

Итак, роман будет о том, размышляла я, как политика изломала человеческие судьбы, и о том, что настоящая любовь не проходит, несмотря ни на что.

Слово «Куба» всегда будоражило мое воображение. Те, чье детство выпало на шестидесятые годы двадцатого века, легко напоют мужественно-романтический мотив песни, где есть слова: «Куба, любовь моя, остров зари багровой», потому что именно в детском сознании наиболее четко отпечатывается атмосфера времени – запахами, деталями, музыкой. И эта маршевая песня была одним из важных штрихов звонкой дошкольной жизни моих сверстников, тем, что позже, подпитываясь заметками «Пионерской правды» и бодрыми сводками «Пионерской зорьки», перерастало в переписку с кубинскими школьниками, в поклонение мужеству Фиделя Кастро и Че Гевары.

В конце семидесятых мне, жуткой активистке, посчастливилось попасть в «Артек». Из всех иностранцев особенно запомнились темнокожие кубинцы. Посланцы острова Свободы казались настоящими героями. Их нельзя было не любить! Ими нельзя было не восхищаться!

Так вот. Замысел будущего романа всегда мне казался интересным, но трудноосуществимым (слишком много нужно «копать»), поэтому я перекладывала и перекладывала его все в более дальние ящички своего сознания, сладострастно мечтая: вот когда-нибудь… когда-нибудь я доберусь до всего этого! И тут вдруг – так резко… практически ни с чего…

Может, так неудержимо захотелось на Кубу? Может, «охота к перемене мест» и подогнала идею романа так близко, что вот оно – цепляйся и плыви? Не знаю, не знаю.